Я наливаю в чистый бокал кроваво-красный теран, смотрю на зелёные деревья в домашнем саду, и жизнь значит для меня больше, чем прежде. Солнечные лучи понемногу теряют силу; солнце медленно прощается — всего лишь на короткую ночь. События, которые в долине означают не больше, чем скучный повседневный ритм, в мире, который я совсем недавно покинул, имеют совершенно иной смысл. Бокал пуст, а мысли всё больше похожи на те, что не хотят уходить из моей головы и всё ещё остаются там, где мы с John попрощались. В мире, непригодном для жизни, куда добраться труднее, чем высадиться на Луне, мы обменялись последними несколькими словами. «I will tray to cross it», — сказал он и в этой короткой фразе дважды с силой втянул кислород из наполовину пустого баллона. Я знал, что он слишком устал; до высоты 8 000 метров он добрался слишком медленно, почти на час позже меня. Ещё до его прихода у меня было достаточно времени, чтобы вместе с шерпой Timba осмотреть не менее двухсот метров трещины и понять, что лучшее место для перехода — именно то, которое я ему показал, однако разрыв был слишком широк, чтобы его перепрыгнуть. Шерпа решил, что условия слишком тяжёлые, и повернул обратно к лагерю 3. Мы с John остались одни. Потерявшись в бесконечном мгновении, при -55 градусах и полной луне мы смотрели через трещину на печально известный Bottleneck и вершину горы по другую сторону расколотого мира. Крошечные кристаллы льда в смертельно холодном воздухе мерцали вместе со звёздами в лучах налобных фонарей. Откуда-то из темноты голос прошлого опыта напоминал мне, что трудности временны, а слава вечна, и всё же мы не могли идти дальше. Мы остановились на краю вечности и каждый принял своё решение. John оказался достаточно смел, чтобы выбрать вечность. «I can not cross it, I am going down, good luck» — вот последние слова, которые я сказал ему той ночью, и я остался без крыльев.
Я понимал, что попрощался не только с John, но и с успехом, потому что успех всегда находится по другую сторону страха, по другую сторону бесконечно глубокой и тёмной трещины. Поэтому он не для всех; он оказался не для меня, и внезапно мы перестали быть командой, способной действовать вместе. Долгие недели двух сезонов подряд, которые мы вместе провели в ожидании и морозе в базовом лагере под горой, с каждым метром спуска всё больше превращались в жгучее и нежеланное воспоминание, которое я хотел выбить из головы, стремясь лишь к сладкой капитуляции. С каждым метром ниже чувство поражения становилось сильнее, и с каждым метром я был дальше от всего, чего тогда желал. У меня были мечты, настолько большие, что я сам их боялся, и всё же я шёл к тому, чтобы они стали реальностью. До этого мгновения я жил этими мечтами; тогда они умерли, а вместе с ними умерла часть меня.
Так высоко на горе, почти в восьми километрах над уровнем моря, в тот момент находились только мы с John. Почти десять человек вышли из лагеря 3, но вскоре все начали возвращаться: одни из-за температуры около пятидесяти градусов ниже нуля, другие из-за отказа дыхательных регуляторов, не выдержавших такого холода. Вскоре я увидел маленький огонёк в ложбине под собой. Это был пакистанец Ali, почти старый друг, с которым два года назад я вместе стоял на вершине горы, сделавшей его тогда звездой альпинизма. Почти два часа бесконечно тяжёлых шагов и треть сжиженной жизни в переохлаждённом баллоне, торчавшем из рюкзака, всё ещё отделяли его от John, который в это время мёрз выше нас, где-то у ледниковой трещины, мучая сонный мозг вопросом, как её перейти. Ali Sakhbara вышел из лагеря 3 на два часа позже John, потому что чувствовал себя намного сильнее и рассчитывал догнать его примерно на той высоте, где мы с John расстались. Я коротко объяснил ему, что возвращаюсь из-за трещины и что оставил John там. Он смотрел на меня глазами, которых я уже не узнавал, и я надеялся, что он меня понял. «Ok» — последнее, что я услышал из-под дыхательной маски, покрытой толстым слоем блестящего льда. У меня уже не было сил осмысливать его ответ; вместе с шумом дыхания он и сегодня звучит у меня в ушах. Здесь, в домашнем саду, глядя на очертания Юлийских Альп, на резкие линии, словно нарисованные руками Бога, я понимаю его иначе, может быть, лучше, а может быть, Ali даже хотел, чтобы я его не понял. Он тоже шёл к звёздам, куда идут только бесстрашные, только те, кто никогда не боялся жизни, только те, кто готов получить крылья. Мы разорвали связку наших взглядов и устремили глаза в темноту, каждый в свою сторону.
Через полчаса из темноты передо мной появился Pablo без налобного фонаря. Лунного света ему хватало, чтобы ставить обмороженные ноги в следы тех, кто шёл впереди. «Hi Tomas», — очень медленно произнёс он. «You are going down?» в его испанском английском прозвучало почти тепло и отчётливо. На Pablo не было маски; он был сверхчеловечески сильным альпинистом и профессиональным горным бегуном, решившим подняться на K2 зимой без дополнительного кислорода. Для него борьба со смертью в перчатках не имела смысла. Для него жизнь без бегства от смерти не имела смысла. И сама смерть для него не имела смысла, если он не мог пригласить её на танец. «Yes, I am going down», — мне снова пришлось вслух признать поражение. Мы коснулись кулаками, и демоны ночи опять были со мной.
Снова блуждание и автоматическое переставление ног, мысли между сном и реальностью, нечеловеческая борьба с тяжёлым сном, который зовёт на другую сторону.
Сегодня я рад, что тогда не заснул. Сегодня я рад, что у меня по-прежнему нет крыльев, как у всех троих, которых я в последний раз видел той ночью почти на восьмикилометровой высоте. Сегодня приятно ощущать солнечные лучи на коже лица, которая всё ещё не чувствует прикосновения пальцев. Приятно по-прежнему иметь все пальцы, хотя кожу лица я ещё не чувствую. Приятно слышать голоса моих детей и жены, которым я, вероятно, никогда не смогу объяснить всё, чему научила меня гора, и как прекрасно, что они, по крайней мере я надеюсь, никогда не смогут этого понять.
Прежде чем на рассвете я вернулся в лагерь 3, я встретил Sajid. Сын великого Ali Sakhbara пожаловался на плохую работу регулятора и сказал, что идёт вслед за троими.
Я забрался в палатку и позвал Noel, который откликнулся из соседней палатки. Noel Hannah, живущий в Южной Африке горный гид, уже поднявшийся на одиннадцать восьмитысячников и девять раз стоявший на вершине Эвереста, накануне вечером решил остаться в лагере 3 из-за усталости и замёрзших ног. 21.7.2018 он также был участником экспедиции, благодаря которой мы поднялись на вершину второй по высоте горы мира. На этот раз два месяца мы делили одну палатку, и между нами возникла связь, которая, вероятно, сохранится до конца наших дней. «Thanks God you are back Tomas. I was woried obout you a bit, you know», — смеясь, отозвался он из спальника. «Let“s go down, I have enough of this fuckin mountain» прозвучало почти как приказ, но в тот момент я уже не мог даже пошевелиться. Шерпа Pasang начал готовить мне чай. Он был моим шерпой, но из-за обморожений, полученных предыдущей ночью, решил остаться в лагере 3, поэтому на подъёме ко мне присоединился Timba, который сначала помогал Noel. «Мне нужен хотя бы час, чтобы прийти в себя», — утешал я себя. Я знал, что в тот же день мы должны уйти с горы. Погодное окно закрывалось, и уже во второй половине дня ветер скоростью не менее тридцати километров в час — что означало ощущаемый холод как минимум в семьдесят градусов ниже нуля — снова должен был сделать пребывание на этой высоте невозможным.
«Tomas, are you back? Fuck Tomas, I thought you are gone», — услышал я Colin, молодого американца. Сильный и быстрый как конь, накануне он первым достиг лагеря 3 и два часа мёрз без палатки, ожидая двух шерпов, которые должны были её принести. Тогда у него действительно были причины ругаться: организм переохладился, а пальцы ног словно перестали ему принадлежать. Он привык к холоду, и условия в лагере 3 должны были казаться ему почти домашними. Он самый молодой человек на планете, поднявшийся на все Seven Summits и самостоятельно, без поддержки, пересёкший Арктику и Антарктиду. Антарктиду он прошёл за пятьдесят два дня, установив при этом рекорд скорости. Несмотря на достижения, которые ставят его в число самых выносливых представителей нашего вида, он решил закончить подъём в лагере 3. Всю ночь ему не удавалось согреть ноги; в палатках было слишком мало места для таких попыток, а кроме того, у нас возникало немало проблем с газовыми горелками, которые якобы были испытаны при сорока градусах ниже нуля.
Сухой кашель по другую сторону дрожащей стенки палатки вывел меня из лёгкой дремоты; его знали все в группе. Tamara Lunder, итальянская звезда альпинизма, годом ранее поднявшаяся на Nanga Parbat зимой, болела почти всю экспедицию. Она тоже решила закончить восхождение в третьем высотном лагере. Она шла без дополнительного кислорода, поэтому холод ударил по ней ещё сильнее.
Я слышал и голоса остальных. Немец Bernard также вернулся в лагерь 3 ещё посреди ночи. Говорили, что отказал его регулятор, а также регулятор его шерпы. После возвращения в базовый лагерь он позвал меня в свою палатку и попросил помочь снять ботинки. Сначала я не совсем понимал зачем, но, когда он показал мне ноги, у меня перехватило дыхание. Мертвенно-серый цвет указывал на тяжёлое обморожение; стопа была замёрзшей и бесчувственной, а в глазах Bernard блеснула крупная слеза сожаления. Через два дня после спуска его эвакуировали из базового лагеря вертолётом. Bernard уже восстанавливается дома, и лишь потому, что судьба не захотела отнять его у нас, он всё ещё с нами.
Болгарин Atanas, которому восьмитысячники тоже были не в новинку — в его активе их было уже одиннадцать, — возился где-то снаружи, собирая рюкзак для спуска. Откровенно говоря, он мне не особенно нравился. Его отношение к шерпам порой было унизительным и оскорбительным, поэтому мы почти не разговаривали. Впервые мы встретились в базовом лагере под Kangchenjunga; на этот раз, в лагере 3, я услышал его в последний раз. По дороге вниз, где-то под «Чёрной пирамидой», он допустил маленькую ошибку и проскользил тысячу метров вниз. Я слышал, что его нашли где-то на уровне ABC, причём в нескольких местах. На следующий день в базовом лагере я несколько минут простоял у большой ступы, где мы проводили «Puja», и произнёс короткую молитву и за него, чтобы и он получил крылья.
Греческий ветеран альпинизма Antonio, как всегда, был самым громким, чаще всего когда речь заходила о самовосхвалении. За свою карьеру он якобы руководил несколькими национальными экспедициями, но я никак не мог избавиться от ощущения, что этот человек тогда был не на своём месте. Его английский едва насчитывал сотню разных слов, но даже на этой высоте он громко говорил по спутниковому телефону и без необходимости занимал строго ограниченное пространство в высотных палатках, которое было нужно людям с серьёзным намерением идти на вершину.
С нами не было одного важного человека — Sergio, великого спортсмена и физически великолепно подготовленного альпиниста. Его достижения могли бы заполнить книги, и, возможно, когда-нибудь так и будет, хотя он сам об этом не узнает. Уже во время первой ротации, когда мы спускались из лагеря 2, он сорвался в сторону подножия горы и остановился почти там же, где позднее болгарин. Травмы были слишком тяжёлыми, чтобы пережить падение. Его тело напоминало раздробленную массу, которую мы с максимальным уважением завернули в спальник и крепко связали верёвкой. Мы подготовили его к последнему вертолётному полёту в Skardu. Я уверен, что всю экспедицию он наблюдал за нами где-то сверху и следил, чтобы к ангелам не ушло ещё больше из нас.
Среди замёрзших людей в лагере тем утром были и шерпы, все изрядно продрогшие и надеявшиеся, что мы как можно скорее спустимся хотя бы немного ниже, к лагерю 2, где изменение погоды уже не будет угрожать нашим жизням.
Я почти не помню, как 5.2.2021 добрался до базового лагеря. Более двенадцати часов я непрерывно спускался по изношенным и замёрзшим верёвкам; лишь некоторые из них заменили во время нашего подъёма, а все остальные чудом выдержали и как минимум год противостояли всем воздействиям среды. Я также не знаю, как поздно вечером в полной темноте смог найти путь через лабиринт огромных ледяных глыб на нижнем леднике под ABC. Я проходил этот путь несколько раз, но всегда при дневном свете.
В базовый лагерь я пришёл незадолго до полуночи, первым из тех, кто вернулся к жизни. Я не мог говорить; вопросы и приветствия персонала различал лишь по движению губ на улыбающихся лицах. Помню, как позвонил домой и несколько минут говорил с Melita, единственным ангелом, который остался рядом со мной. Я уснул за столом, а утром проснулся в своей палатке; вероятно, шерпы перенесли меня туда и завернули в спальник.
Утро в базовом лагере было светлым. Стены палатки казались деревянными, воздух на этот раз был беззвучным, и мне казалось, что я один во всём мире. Резкое шипение кухонной горелки вернуло меня к жизни, а беличий смех Sukra, чудесного молодого повара, приглашал к свежей яичнице. Я медленно начал шевелиться и с радостью обнаружил, что всё ещё жив и всё ещё чувствую всё, что вижу, даже пальцы ног, которые четыре дня мёрзли в высотных ботинках.
За завтраком я был один. С горы ещё никто не пришёл или, по крайней мере, никто ещё не добрался до завтрака. В мыслях я составлял план, как постепенно покину базовый лагерь, отправлюсь обратно через ледник и сделаю первый шаг по дороге домой, где не был уже так давно; я уехал оттуда ещё 19 декабря прошлого года.
Руководитель экспедиции Sherpa Dawa, самый молодой человек, поднявшийся на все четырнадцать восьмитысячников без кислорода, и его помощник Arnold Kostner, за свою карьеру руководивший шестьюдесятью пятью экспедициями в Гималаи, присоединились ко мне, каждый с металлической кружкой кофе. Их лица были уже не такими весёлыми, как накануне вечером, когда я вернулся с горы; они были мрачными и обеспокоенными, и я понимал, что всё идёт не так, как должно. День прошёл в ожидании хотя бы одной обнадёживающей новости о Snorri, Ali и Pablo. Все трое пропали на горе, связи с ними не было, и никто не знал, где они могут находиться. Dawa всё время ходил по базовому лагерю, сжимая в руках рацию, а Arnold в большой палатке срывал голос, непрерывно пытаясь связаться хоть с кем-нибудь на горе. С горы пришёл и Noel, которому я искренне обрадовался; за ним вернулись остальные, к счастью все, кроме троих. События того дня могли означать только одно: они больше не спустятся, что бы мы ни делали. Запасы кислорода у них закончились ещё ночью, и если к тому времени они не смогли вернуться хотя бы в лагерь 3, то уже не вернутся никогда. Даже следующей ночью я всё ещё надеялся, что John появится в базовом лагере или хотя бы позвонит из одного из высотных лагерей, но гора молчала. Следующее утро было ещё тише, и никто не завтракал. Все мы, кто был на горе, а особенно Timba и я, поднявшиеся выше всех, знали, что спустя столько времени вероятность выживания почти равна нулю. Смерть — лучшее изобретение жизни: она напоминает нам, что нужно жить, и всё же иногда её трудно принять. Dawa и Arnold тоже молча смирились с тем, что ушли ещё трое, возможно лучшие среди нас.
Экспедиция, о которой в иных обстоятельствах можно было бы написать книгу или снять фильм, с другой точки зрения была исторической и одной из самых успешных в истории гималайского альпинизма: десять шерпов поднялись на вершину K2 зимой в первое погодное окно. Гора оставалась последним восьмитысячником, вершина которого до успеха того года ни разу не была достигнута в период метеорологической зимы, хотя это пытались сделать несколько национальных экспедиций с известными и профессиональными альпинистами. Вместе с John Snorri и Sherpa Mingma G я тоже пытался подняться на вершину предыдущей зимой, когда погода была значительно хуже, чем в эту зиму, а главное — осталось ощущение, что Mingma G намеренно прекратил экспедицию. В этом же году он поднялся на вершину вместе с группой шерпов.
Экспедиция также привлекла огромное внимание СМИ, а социальные сети были наполнены ложной и ненадёжной информацией, возникшей из-за медийной активности людей, которые не упомянуты в этом рассказе, поскольку ни разу не достигли высоты лагеря 3 и, возможно, было бы лучше, если бы их вообще не было в экспедиции.
Судьба троих пока остаётся загадкой. Появились десятки разных предположений о том, что могло с ними случиться и почему они исчезли. Одно из них, которое поддержал сын Ali, Sajid, утверждает, что выше лагеря 4 не было закреплённых верёвок и трое начали проходить Bottleneck в альпийском стиле. При этом я сомневаюсь, что Sajid вообще вступал в контакт с троими на горе во время последнего подъёма: он отставал от Snorri как минимум на два часа, а при температуре около пятидесяти градусов ниже нуля Snorri едва ли мог ждать его на высоте 8 000 метров. Я сам провёл с Snorri на этой высоте гораздо меньше времени и уже быстро приближался к точке, откуда нет возврата к жизни.
Эту идею поддерживает публичное обвинение шерпов со стороны Nazir Sabir, известного пакистанца и легенды альпинизма. Он утверждает, что шерпы, поднявшиеся на вершину, перерезали верёвки в Bottleneck и тем самым способствовали гибели троих. Я лично хорошо знаю этого человека: он занимался логистикой моего первого восхождения на K2, когда я достиг вершины. Он пользуется большим уважением и, по моему ощущению, не стал бы выдумывать факты ради внимания СМИ. Важно также подчеркнуть, что шерпы при подъёме использовали старые верёвки, как и все мы, кто шёл за ними, а значит, это не было восхождением в чистом альпийском стиле.
Если предположить, что верёвок в Bottleneck не было или что их не перерезали при спуске, естественно возникает вопрос, достигли ли шерпы вершины вообще. Возвращение в альпийском стиле по склонам голубого льда крутизной от 60 до 70 градусов на высоте 8 300 метров кажется невозможным не только мне, но и остальному альпинистскому сообществу, особенно за столь короткое время. Кроме того, сообщение о том, что два шерпа почти два часа ждали остальных участников группы на вершине высотой 8 611 метров при температуре от -50 до -60 градусов, чтобы вместе завершить восхождение, указывает на почти невероятный уровень человеческой выносливости.
Важно отметить и то, что John Snorri хотел идти на вершину в то же погодное окно, что и группа шерпов, которая позднее, как утверждается, достигла вершины. Однако непосредственно от Mingma G он получил информацию, что шерпы в это окно не пойдут к вершине, а поднимутся только до лагеря 3, чтобы проверить снаряжение и палатки. Ту же информацию подтвердила жена Snorri, Lina. Если бы Snorri попытался выйти на вершину в то же погодное окно, он, вероятно, достиг бы её, раз это якобы удалось шерпам, и, вероятно, вернулся бы в долину.
Группа альпинистов, пытавшаяся достичь вершины во второе, гораздо более короткое погодное окно, в которой был и я, столкнулась с огромным количеством проблем со снаряжением. У нас вышло из строя не менее десяти регуляторов дыхательных систем, из-за чего альпинисту приходилось сразу разворачиваться в долину; кислородные баллоны были заправлены под очень низким давлением; на высоте лагеря 2 перестали работать горелки, и у нас не было воды для столь важного на высоте восполнения жидкости. Группа из десяти шерпов, которые якобы достигли вершины, не испытывала ни одной из этих проблем, хотя все они — предположительно кроме Nims — поднялись на вершину с дополнительным кислородом.
Насколько мне известно, ни у одного из шерпов, добившихся этого большого успеха, не был включён GPS-трекер, что кажется мне почти невероятным, учитывая, что они шли к историческому достижению.
Никогда прежде люди, достигшие вершины, не публиковали свои фотографии с неё через столь долгое время после восхождения.
Ни на одной записи не видно всех десяти шерпов, которые якобы достигли вершины, хотя отдельные участники, как утверждается, часами ждали наверху остальных, пока вся группа не собралась на вершине.
Ледниковая трещина, остановившая наше продвижение, была в месте прохождения верёвки слишком широкой, чтобы кто-либо мог её перепрыгнуть. Возможно, шерпы преодолели её с помощью лестницы, но они это отрицают. Если бы за четырнадцать дней трещина расширилась до описанной ширины, верёвка, натянутая через неё до расширения, должна была бы порваться; однако к моменту нашего прихода она просто провисала. Верёвка через трещину была той самой, которую шерпы закрепили во время своего подъёма к вершине, а не остатком предыдущих экспедиций, что мне лично подтвердил один из шерпов, которые якобы достигли вершины.
Вероятно, я ошибаюсь во всех своих предположениях и уверен, что вскоре получу ответы на все сомнения, возникшие в последнее время у меня и моих товарищей по восхождению. Мы все очень гордимся тем, что были частью исторически успешной экспедиции, и всё же никак не можем избавиться от тревожащих вопросов, которые, возможно, лишь следствие гипоксии и бессонных голов.
Мне очень хотелось бы узнать, что трое успели достичь вершины перед смертью, и некоторые сведения, полученные нами от военной разведки, которая отслеживала положение устройства Snorri и его спутникового телефона, могут говорить в пользу этого. Пакистанская армия до сих пор пытается найти троих или их тела; были задействованы лучшие вертолёты и реактивные военные самолёты, единственные способные достигать высоты в районе вершины. Я надеюсь, что семья Snorri однажды получит ответы, которых так ждёт. Его шестерым детям и жене Lina я говорю, что John, вероятно, находится там, где всегда хотел быть. Каждое мгновение жизни он понимал, что время, когда ты несчастлив, действительно потеряно. Вместе мы пережили одни из самых тяжёлых и самых прекрасных моментов нашей жизни. В ледяной палатке мы порой смеялись всю ночь; вместе скучали по дому и близким, вместе открывали замёрзшие консервы и поддерживали друг друга в самые трудные минуты. John был человеком, который никогда не жил на стороне большинства; он нашёл себя среди тех, кто отличается и исключителен. Вместе мы узнали единственную истину о жизни: «она продолжается». Мы пережили успех и поражение, и я знал его достаточно хорошо, чтобы знать: у него есть крылья. Смерть улыбается каждому из нас, но только великие люди, такие как John, улыбаются ей в ответ.
Я понимал, что попрощался не только с John, но и с успехом, потому что успех всегда находится по другую сторону страха, по другую сторону бесконечно глубокой и тёмной трещины. Поэтому он не для всех; он оказался не для меня, и внезапно мы перестали быть командой, способной действовать вместе. Долгие недели двух сезонов подряд, которые мы вместе провели в ожидании и морозе в базовом лагере под горой, с каждым метром спуска всё больше превращались в жгучее и нежеланное воспоминание, которое я хотел выбить из головы, стремясь лишь к сладкой капитуляции. С каждым метром ниже чувство поражения становилось сильнее, и с каждым метром я был дальше от всего, чего тогда желал. У меня были мечты, настолько большие, что я сам их боялся, и всё же я шёл к тому, чтобы они стали реальностью. До этого мгновения я жил этими мечтами; тогда они умерли, а вместе с ними умерла часть меня.
Так высоко на горе, почти в восьми километрах над уровнем моря, в тот момент находились только мы с John. Почти десять человек вышли из лагеря 3, но вскоре все начали возвращаться: одни из-за температуры около пятидесяти градусов ниже нуля, другие из-за отказа дыхательных регуляторов, не выдержавших такого холода. Вскоре я увидел маленький огонёк в ложбине под собой. Это был пакистанец Ali, почти старый друг, с которым два года назад я вместе стоял на вершине горы, сделавшей его тогда звездой альпинизма. Почти два часа бесконечно тяжёлых шагов и треть сжиженной жизни в переохлаждённом баллоне, торчавшем из рюкзака, всё ещё отделяли его от John, который в это время мёрз выше нас, где-то у ледниковой трещины, мучая сонный мозг вопросом, как её перейти. Ali Sakhbara вышел из лагеря 3 на два часа позже John, потому что чувствовал себя намного сильнее и рассчитывал догнать его примерно на той высоте, где мы с John расстались. Я коротко объяснил ему, что возвращаюсь из-за трещины и что оставил John там. Он смотрел на меня глазами, которых я уже не узнавал, и я надеялся, что он меня понял. «Ok» — последнее, что я услышал из-под дыхательной маски, покрытой толстым слоем блестящего льда. У меня уже не было сил осмысливать его ответ; вместе с шумом дыхания он и сегодня звучит у меня в ушах. Здесь, в домашнем саду, глядя на очертания Юлийских Альп, на резкие линии, словно нарисованные руками Бога, я понимаю его иначе, может быть, лучше, а может быть, Ali даже хотел, чтобы я его не понял. Он тоже шёл к звёздам, куда идут только бесстрашные, только те, кто никогда не боялся жизни, только те, кто готов получить крылья. Мы разорвали связку наших взглядов и устремили глаза в темноту, каждый в свою сторону.
Через полчаса из темноты передо мной появился Pablo без налобного фонаря. Лунного света ему хватало, чтобы ставить обмороженные ноги в следы тех, кто шёл впереди. «Hi Tomas», — очень медленно произнёс он. «You are going down?» в его испанском английском прозвучало почти тепло и отчётливо. На Pablo не было маски; он был сверхчеловечески сильным альпинистом и профессиональным горным бегуном, решившим подняться на K2 зимой без дополнительного кислорода. Для него борьба со смертью в перчатках не имела смысла. Для него жизнь без бегства от смерти не имела смысла. И сама смерть для него не имела смысла, если он не мог пригласить её на танец. «Yes, I am going down», — мне снова пришлось вслух признать поражение. Мы коснулись кулаками, и демоны ночи опять были со мной.
Снова блуждание и автоматическое переставление ног, мысли между сном и реальностью, нечеловеческая борьба с тяжёлым сном, который зовёт на другую сторону.
Сегодня я рад, что тогда не заснул. Сегодня я рад, что у меня по-прежнему нет крыльев, как у всех троих, которых я в последний раз видел той ночью почти на восьмикилометровой высоте. Сегодня приятно ощущать солнечные лучи на коже лица, которая всё ещё не чувствует прикосновения пальцев. Приятно по-прежнему иметь все пальцы, хотя кожу лица я ещё не чувствую. Приятно слышать голоса моих детей и жены, которым я, вероятно, никогда не смогу объяснить всё, чему научила меня гора, и как прекрасно, что они, по крайней мере я надеюсь, никогда не смогут этого понять.
Прежде чем на рассвете я вернулся в лагерь 3, я встретил Sajid. Сын великого Ali Sakhbara пожаловался на плохую работу регулятора и сказал, что идёт вслед за троими.
Я забрался в палатку и позвал Noel, который откликнулся из соседней палатки. Noel Hannah, живущий в Южной Африке горный гид, уже поднявшийся на одиннадцать восьмитысячников и девять раз стоявший на вершине Эвереста, накануне вечером решил остаться в лагере 3 из-за усталости и замёрзших ног. 21.7.2018 он также был участником экспедиции, благодаря которой мы поднялись на вершину второй по высоте горы мира. На этот раз два месяца мы делили одну палатку, и между нами возникла связь, которая, вероятно, сохранится до конца наших дней. «Thanks God you are back Tomas. I was woried obout you a bit, you know», — смеясь, отозвался он из спальника. «Let“s go down, I have enough of this fuckin mountain» прозвучало почти как приказ, но в тот момент я уже не мог даже пошевелиться. Шерпа Pasang начал готовить мне чай. Он был моим шерпой, но из-за обморожений, полученных предыдущей ночью, решил остаться в лагере 3, поэтому на подъёме ко мне присоединился Timba, который сначала помогал Noel. «Мне нужен хотя бы час, чтобы прийти в себя», — утешал я себя. Я знал, что в тот же день мы должны уйти с горы. Погодное окно закрывалось, и уже во второй половине дня ветер скоростью не менее тридцати километров в час — что означало ощущаемый холод как минимум в семьдесят градусов ниже нуля — снова должен был сделать пребывание на этой высоте невозможным.
«Tomas, are you back? Fuck Tomas, I thought you are gone», — услышал я Colin, молодого американца. Сильный и быстрый как конь, накануне он первым достиг лагеря 3 и два часа мёрз без палатки, ожидая двух шерпов, которые должны были её принести. Тогда у него действительно были причины ругаться: организм переохладился, а пальцы ног словно перестали ему принадлежать. Он привык к холоду, и условия в лагере 3 должны были казаться ему почти домашними. Он самый молодой человек на планете, поднявшийся на все Seven Summits и самостоятельно, без поддержки, пересёкший Арктику и Антарктиду. Антарктиду он прошёл за пятьдесят два дня, установив при этом рекорд скорости. Несмотря на достижения, которые ставят его в число самых выносливых представителей нашего вида, он решил закончить подъём в лагере 3. Всю ночь ему не удавалось согреть ноги; в палатках было слишком мало места для таких попыток, а кроме того, у нас возникало немало проблем с газовыми горелками, которые якобы были испытаны при сорока градусах ниже нуля.
Сухой кашель по другую сторону дрожащей стенки палатки вывел меня из лёгкой дремоты; его знали все в группе. Tamara Lunder, итальянская звезда альпинизма, годом ранее поднявшаяся на Nanga Parbat зимой, болела почти всю экспедицию. Она тоже решила закончить восхождение в третьем высотном лагере. Она шла без дополнительного кислорода, поэтому холод ударил по ней ещё сильнее.
Я слышал и голоса остальных. Немец Bernard также вернулся в лагерь 3 ещё посреди ночи. Говорили, что отказал его регулятор, а также регулятор его шерпы. После возвращения в базовый лагерь он позвал меня в свою палатку и попросил помочь снять ботинки. Сначала я не совсем понимал зачем, но, когда он показал мне ноги, у меня перехватило дыхание. Мертвенно-серый цвет указывал на тяжёлое обморожение; стопа была замёрзшей и бесчувственной, а в глазах Bernard блеснула крупная слеза сожаления. Через два дня после спуска его эвакуировали из базового лагеря вертолётом. Bernard уже восстанавливается дома, и лишь потому, что судьба не захотела отнять его у нас, он всё ещё с нами.
Болгарин Atanas, которому восьмитысячники тоже были не в новинку — в его активе их было уже одиннадцать, — возился где-то снаружи, собирая рюкзак для спуска. Откровенно говоря, он мне не особенно нравился. Его отношение к шерпам порой было унизительным и оскорбительным, поэтому мы почти не разговаривали. Впервые мы встретились в базовом лагере под Kangchenjunga; на этот раз, в лагере 3, я услышал его в последний раз. По дороге вниз, где-то под «Чёрной пирамидой», он допустил маленькую ошибку и проскользил тысячу метров вниз. Я слышал, что его нашли где-то на уровне ABC, причём в нескольких местах. На следующий день в базовом лагере я несколько минут простоял у большой ступы, где мы проводили «Puja», и произнёс короткую молитву и за него, чтобы и он получил крылья.
Греческий ветеран альпинизма Antonio, как всегда, был самым громким, чаще всего когда речь заходила о самовосхвалении. За свою карьеру он якобы руководил несколькими национальными экспедициями, но я никак не мог избавиться от ощущения, что этот человек тогда был не на своём месте. Его английский едва насчитывал сотню разных слов, но даже на этой высоте он громко говорил по спутниковому телефону и без необходимости занимал строго ограниченное пространство в высотных палатках, которое было нужно людям с серьёзным намерением идти на вершину.
С нами не было одного важного человека — Sergio, великого спортсмена и физически великолепно подготовленного альпиниста. Его достижения могли бы заполнить книги, и, возможно, когда-нибудь так и будет, хотя он сам об этом не узнает. Уже во время первой ротации, когда мы спускались из лагеря 2, он сорвался в сторону подножия горы и остановился почти там же, где позднее болгарин. Травмы были слишком тяжёлыми, чтобы пережить падение. Его тело напоминало раздробленную массу, которую мы с максимальным уважением завернули в спальник и крепко связали верёвкой. Мы подготовили его к последнему вертолётному полёту в Skardu. Я уверен, что всю экспедицию он наблюдал за нами где-то сверху и следил, чтобы к ангелам не ушло ещё больше из нас.
Среди замёрзших людей в лагере тем утром были и шерпы, все изрядно продрогшие и надеявшиеся, что мы как можно скорее спустимся хотя бы немного ниже, к лагерю 2, где изменение погоды уже не будет угрожать нашим жизням.
Я почти не помню, как 5.2.2021 добрался до базового лагеря. Более двенадцати часов я непрерывно спускался по изношенным и замёрзшим верёвкам; лишь некоторые из них заменили во время нашего подъёма, а все остальные чудом выдержали и как минимум год противостояли всем воздействиям среды. Я также не знаю, как поздно вечером в полной темноте смог найти путь через лабиринт огромных ледяных глыб на нижнем леднике под ABC. Я проходил этот путь несколько раз, но всегда при дневном свете.
В базовый лагерь я пришёл незадолго до полуночи, первым из тех, кто вернулся к жизни. Я не мог говорить; вопросы и приветствия персонала различал лишь по движению губ на улыбающихся лицах. Помню, как позвонил домой и несколько минут говорил с Melita, единственным ангелом, который остался рядом со мной. Я уснул за столом, а утром проснулся в своей палатке; вероятно, шерпы перенесли меня туда и завернули в спальник.
Утро в базовом лагере было светлым. Стены палатки казались деревянными, воздух на этот раз был беззвучным, и мне казалось, что я один во всём мире. Резкое шипение кухонной горелки вернуло меня к жизни, а беличий смех Sukra, чудесного молодого повара, приглашал к свежей яичнице. Я медленно начал шевелиться и с радостью обнаружил, что всё ещё жив и всё ещё чувствую всё, что вижу, даже пальцы ног, которые четыре дня мёрзли в высотных ботинках.
За завтраком я был один. С горы ещё никто не пришёл или, по крайней мере, никто ещё не добрался до завтрака. В мыслях я составлял план, как постепенно покину базовый лагерь, отправлюсь обратно через ледник и сделаю первый шаг по дороге домой, где не был уже так давно; я уехал оттуда ещё 19 декабря прошлого года.
Руководитель экспедиции Sherpa Dawa, самый молодой человек, поднявшийся на все четырнадцать восьмитысячников без кислорода, и его помощник Arnold Kostner, за свою карьеру руководивший шестьюдесятью пятью экспедициями в Гималаи, присоединились ко мне, каждый с металлической кружкой кофе. Их лица были уже не такими весёлыми, как накануне вечером, когда я вернулся с горы; они были мрачными и обеспокоенными, и я понимал, что всё идёт не так, как должно. День прошёл в ожидании хотя бы одной обнадёживающей новости о Snorri, Ali и Pablo. Все трое пропали на горе, связи с ними не было, и никто не знал, где они могут находиться. Dawa всё время ходил по базовому лагерю, сжимая в руках рацию, а Arnold в большой палатке срывал голос, непрерывно пытаясь связаться хоть с кем-нибудь на горе. С горы пришёл и Noel, которому я искренне обрадовался; за ним вернулись остальные, к счастью все, кроме троих. События того дня могли означать только одно: они больше не спустятся, что бы мы ни делали. Запасы кислорода у них закончились ещё ночью, и если к тому времени они не смогли вернуться хотя бы в лагерь 3, то уже не вернутся никогда. Даже следующей ночью я всё ещё надеялся, что John появится в базовом лагере или хотя бы позвонит из одного из высотных лагерей, но гора молчала. Следующее утро было ещё тише, и никто не завтракал. Все мы, кто был на горе, а особенно Timba и я, поднявшиеся выше всех, знали, что спустя столько времени вероятность выживания почти равна нулю. Смерть — лучшее изобретение жизни: она напоминает нам, что нужно жить, и всё же иногда её трудно принять. Dawa и Arnold тоже молча смирились с тем, что ушли ещё трое, возможно лучшие среди нас.
Экспедиция, о которой в иных обстоятельствах можно было бы написать книгу или снять фильм, с другой точки зрения была исторической и одной из самых успешных в истории гималайского альпинизма: десять шерпов поднялись на вершину K2 зимой в первое погодное окно. Гора оставалась последним восьмитысячником, вершина которого до успеха того года ни разу не была достигнута в период метеорологической зимы, хотя это пытались сделать несколько национальных экспедиций с известными и профессиональными альпинистами. Вместе с John Snorri и Sherpa Mingma G я тоже пытался подняться на вершину предыдущей зимой, когда погода была значительно хуже, чем в эту зиму, а главное — осталось ощущение, что Mingma G намеренно прекратил экспедицию. В этом же году он поднялся на вершину вместе с группой шерпов.
Экспедиция также привлекла огромное внимание СМИ, а социальные сети были наполнены ложной и ненадёжной информацией, возникшей из-за медийной активности людей, которые не упомянуты в этом рассказе, поскольку ни разу не достигли высоты лагеря 3 и, возможно, было бы лучше, если бы их вообще не было в экспедиции.
Судьба троих пока остаётся загадкой. Появились десятки разных предположений о том, что могло с ними случиться и почему они исчезли. Одно из них, которое поддержал сын Ali, Sajid, утверждает, что выше лагеря 4 не было закреплённых верёвок и трое начали проходить Bottleneck в альпийском стиле. При этом я сомневаюсь, что Sajid вообще вступал в контакт с троими на горе во время последнего подъёма: он отставал от Snorri как минимум на два часа, а при температуре около пятидесяти градусов ниже нуля Snorri едва ли мог ждать его на высоте 8 000 метров. Я сам провёл с Snorri на этой высоте гораздо меньше времени и уже быстро приближался к точке, откуда нет возврата к жизни.
Эту идею поддерживает публичное обвинение шерпов со стороны Nazir Sabir, известного пакистанца и легенды альпинизма. Он утверждает, что шерпы, поднявшиеся на вершину, перерезали верёвки в Bottleneck и тем самым способствовали гибели троих. Я лично хорошо знаю этого человека: он занимался логистикой моего первого восхождения на K2, когда я достиг вершины. Он пользуется большим уважением и, по моему ощущению, не стал бы выдумывать факты ради внимания СМИ. Важно также подчеркнуть, что шерпы при подъёме использовали старые верёвки, как и все мы, кто шёл за ними, а значит, это не было восхождением в чистом альпийском стиле.
Если предположить, что верёвок в Bottleneck не было или что их не перерезали при спуске, естественно возникает вопрос, достигли ли шерпы вершины вообще. Возвращение в альпийском стиле по склонам голубого льда крутизной от 60 до 70 градусов на высоте 8 300 метров кажется невозможным не только мне, но и остальному альпинистскому сообществу, особенно за столь короткое время. Кроме того, сообщение о том, что два шерпа почти два часа ждали остальных участников группы на вершине высотой 8 611 метров при температуре от -50 до -60 градусов, чтобы вместе завершить восхождение, указывает на почти невероятный уровень человеческой выносливости.
Важно отметить и то, что John Snorri хотел идти на вершину в то же погодное окно, что и группа шерпов, которая позднее, как утверждается, достигла вершины. Однако непосредственно от Mingma G он получил информацию, что шерпы в это окно не пойдут к вершине, а поднимутся только до лагеря 3, чтобы проверить снаряжение и палатки. Ту же информацию подтвердила жена Snorri, Lina. Если бы Snorri попытался выйти на вершину в то же погодное окно, он, вероятно, достиг бы её, раз это якобы удалось шерпам, и, вероятно, вернулся бы в долину.
Группа альпинистов, пытавшаяся достичь вершины во второе, гораздо более короткое погодное окно, в которой был и я, столкнулась с огромным количеством проблем со снаряжением. У нас вышло из строя не менее десяти регуляторов дыхательных систем, из-за чего альпинисту приходилось сразу разворачиваться в долину; кислородные баллоны были заправлены под очень низким давлением; на высоте лагеря 2 перестали работать горелки, и у нас не было воды для столь важного на высоте восполнения жидкости. Группа из десяти шерпов, которые якобы достигли вершины, не испытывала ни одной из этих проблем, хотя все они — предположительно кроме Nims — поднялись на вершину с дополнительным кислородом.
Насколько мне известно, ни у одного из шерпов, добившихся этого большого успеха, не был включён GPS-трекер, что кажется мне почти невероятным, учитывая, что они шли к историческому достижению.
Никогда прежде люди, достигшие вершины, не публиковали свои фотографии с неё через столь долгое время после восхождения.
Ни на одной записи не видно всех десяти шерпов, которые якобы достигли вершины, хотя отдельные участники, как утверждается, часами ждали наверху остальных, пока вся группа не собралась на вершине.
Ледниковая трещина, остановившая наше продвижение, была в месте прохождения верёвки слишком широкой, чтобы кто-либо мог её перепрыгнуть. Возможно, шерпы преодолели её с помощью лестницы, но они это отрицают. Если бы за четырнадцать дней трещина расширилась до описанной ширины, верёвка, натянутая через неё до расширения, должна была бы порваться; однако к моменту нашего прихода она просто провисала. Верёвка через трещину была той самой, которую шерпы закрепили во время своего подъёма к вершине, а не остатком предыдущих экспедиций, что мне лично подтвердил один из шерпов, которые якобы достигли вершины.
Вероятно, я ошибаюсь во всех своих предположениях и уверен, что вскоре получу ответы на все сомнения, возникшие в последнее время у меня и моих товарищей по восхождению. Мы все очень гордимся тем, что были частью исторически успешной экспедиции, и всё же никак не можем избавиться от тревожащих вопросов, которые, возможно, лишь следствие гипоксии и бессонных голов.
Мне очень хотелось бы узнать, что трое успели достичь вершины перед смертью, и некоторые сведения, полученные нами от военной разведки, которая отслеживала положение устройства Snorri и его спутникового телефона, могут говорить в пользу этого. Пакистанская армия до сих пор пытается найти троих или их тела; были задействованы лучшие вертолёты и реактивные военные самолёты, единственные способные достигать высоты в районе вершины. Я надеюсь, что семья Snorri однажды получит ответы, которых так ждёт. Его шестерым детям и жене Lina я говорю, что John, вероятно, находится там, где всегда хотел быть. Каждое мгновение жизни он понимал, что время, когда ты несчастлив, действительно потеряно. Вместе мы пережили одни из самых тяжёлых и самых прекрасных моментов нашей жизни. В ледяной палатке мы порой смеялись всю ночь; вместе скучали по дому и близким, вместе открывали замёрзшие консервы и поддерживали друг друга в самые трудные минуты. John был человеком, который никогда не жил на стороне большинства; он нашёл себя среди тех, кто отличается и исключителен. Вместе мы узнали единственную истину о жизни: «она продолжается». Мы пережили успех и поражение, и я знал его достаточно хорошо, чтобы знать: у него есть крылья. Смерть улыбается каждому из нас, но только великие люди, такие как John, улыбаются ей в ответ.
