«Я так боюсь идти писать», — хриплым голосом, прерываясь на вдох, сказал Ryan, тридцатитрёхлетний солдат, руководитель группы «зелёных беретов», специализирующейся на работе в холодной среде. Мне было ничуть не легче: уже добрых пять часов мы оба надеялись, что буря стихнет. Ледяная крупа хлестала по нейлоновой внешней оболочке палатки и создавала звук, похожий на рёв, так что даже разговором скоротать время мы не могли. Прогноз погоды пугал и на следующие двенадцать часов ветром свыше ста километров в час и температурой заметно ниже сорока градусов мороза. В такие минуты я скучаю по дому и по всем близким, а когда становится совсем тяжело, начинаю спрашивать себя, зачем вообще всё это...
Всё началось десять лет назад, когда мы с женой Melita путешествовали по Патагонии и остановились также в городе на краю света. Punta Arenas на самом юге Чили тогда казался мне самым отдалённым поселением на этой планете, однако я тихо пообещал себе, что однажды отправлюсь ещё дальше — через пролив Дрейка на самый одинокий, холодный, высокий и сухой континент нашей планеты: Антарктиду. Через несколько лет тихое желание начало превращаться в решение. Я спросил совета у самых опытных. Viki Grošelj и Stane Klemenc помогли мне несколькими советами. В Европе есть немало компаний, занимающихся экстремальными путешествиями: Seven Summits, Alpine Ascents, Jugged Globe и Adventure Peaks готовы после предусмотренных испытаний вести любителей на Эверест, Аконкагуа... а также на самую престижную вершину в клубе высочайших гор — Mt. Vinson, который при высоте 4 900 м над уровнем моря является высшей точкой Антарктиды. После первой заявки в Adventure Peaks я отправил в штаб-квартиру компании в Англии всю требуемую документацию, в том числе относительно конфиденциальные сведения: медицинскую карту, заполненную анкету о здоровье, для которой требовались также ЭКГ, анализ крови, данные о детских и всех прочих перенесённых заболеваниях, аллергиях, пищевых привычках, травмах... Во второй части документации были перечислены все мои прежние альпинистские достижения и опыт, приложены фотографии и возможные рекомендации известных альпинистов, которых компания уже имела в своём «списке опытных». Когда их устроило присланное, меня пригласили на зимнее испытание во Французские Альпы — «зимнее восхождение на Mt. Blanc» — с одним из трёх гидов, уже имевших опыт Антарктиды. За три холодных дня мы познакомились и оценили друг друга, поэтому и им, и мне было легче принять решение о поездке на Vinson. В один прекрасный летний день я получил объёмную почтовую посылку, окончательно подтверждавшую, что я кандидат с достаточным опытом. Дату отъезда мне ещё не назначили: подходящий сезон был слишком далеко, а наличие мест с учётом приоритетности кандидатов оставалось неизвестным. Я мог начать мучительный сбор дорогостоящего снаряжения, которого в моём «альпинистском подвале» ещё не было. Список длиной в две страницы в практическом выражении означал примерно три тысячи евро снаряжения, которое в наших горах мне не требовалось даже в самых экстремальных условиях. Но ALE (Antarctic Logistic and Expedition), головная и единственная организация, которая через уже упомянутых партнёров уже тридцать лет проводит подобные экспедиции в Антарктиду, настаивает на своих требованиях и протоколах, поэтому возражение в духе «моя пуховая куртка ничуть не хуже» не помогает. За свою работу, помимо всего уже перечисленного, они требуют ещё 33 500,0 американских долларов и, разумеется, самостоятельную дорогу до Punta Arenas, что может добавить ещё две-три тысячи евро. Я ожидал, что дату отъезда определят той же осенью, однако по неизвестным мне причинам компания тогда этого не сделала. Следующей осенью уже я сам по состоянию здоровья не смог решиться на этот шаг, и так наконец наступила осень 2011 года, когда Cris Mothersdale, гид нашей группы и неоднократный восходитель на Эверест, сообщил мне дату. Тринадцатое декабря должно было стать для всех счастливым днём, когда мы перелетим через Южный океан на ледяной щит. Само путешествие должно было занять одиннадцать дней, однако разумно было ожидать проблем с погодой и, следовательно, переноса рейсов вперёд или назад. В Brnik мне было тяжело прощаться с семьёй, я проглотил несколько горьких слёз, но что поделать... Сорок килограммов снаряжения я отправил напрямую в Santiago de Chile, а сам делал пересадки во Франкфурте и São Paulo. Внутренний рейс до Punta Arenas задержали более чем на четыре часа, но за бокалом чилийского вина и разговорами с незнакомцами, думающими примерно так же, время прошло быстро. Четыре участника экспедиции и руководитель встретились вечером в красивом отеле Mundo Dreams, то есть, по-нашему, «Мир мечты». Англичанин, ирландец, американец, шотландец и словенец впервые получили возможность обменяться несколькими словами за кружкой пива Austral, однако перенесённая дорога вскоре уложила нас в постели. Первое утро на краю света мы посвятили совместной покупке продуктов из обязательного списка. Три полностью заполненные тележки потрясли кассиршу, хотя, как она сама сказала, от гринго она ничего другого и не ожидала. Остаток дня руководитель использовал для проверки снаряжения. Каким-то чудом каждому из нас удалось получить абсолютно все сумки, упакованные дома, что, по словам организатора, для авиакомпаний было нетипично. Ближе к вечеру ALE провела общее совещание также с двумя другими группами, направлявшимися на Vinson, и группой, которая хотела достичь Южного полюса. Группы были несколько многочисленнее обычного, потому что исполнилось ровно сто лет с тех пор, как Amudsen первым достиг Южного полюса и опередил своего соперника капитана Cook. На следующий день настал момент, когда нас вызвали в аэропорт. Снаряжение, взвешенное и увезённое ещё накануне, погрузили на военно-транспортный самолёт Ильюшин, который во времена холодной войны между сверхдержавами был создан для перевозки и сброса ядерного оружия. Сегодня только этот самолёт с российским экипажем используется для перевозки альпинистских и исследовательских экспедиций в Антарктиду. Самолёт ждал нас у специального терминала международного аэропорта Punta Arenas. Там собрались все, кто направлялся на ледяной континент, уже в высотных ботинках и с личным снаряжением для низких температур. Вид столь экипированной группы, отделённой лишь стеклом от остальных людей в аэропорту, одетых по-летнему, наверняка вызвал у многих как минимум вопрос: куда же они едут, если не ещё более очевидный — зачем в такой холод? Перед посадкой в самолёт мы продезинфицировали обувь, как того требуют правила, установленные международным соглашением об охране окружающей среды Антарктиды, уникальной и невосстановимой. Самолёт может вместить около пятидесяти пассажиров и всё их снаряжение. Окон в нём нет, сиденья без обивки, стальные и неудобные. Перед вылетом нам представился российский экипаж из пяти человек — зрелые мужчины, опытные и уверенные в себе, потому что только они способны посадить четырёхдвигательный реактивный самолёт на чистый лёд, где рассчитывать на тормоза не приходится. Полёт прошёл спокойно, пять часов пролетели относительно быстро, а мысли у всех, вероятно, были довольно похожими, потому что почти каждому из нас предстояло уникальное и неповторимое переживание. После мастерской посадки на Union Glacier у команды на леднике был один час, чтобы разгрузить и снова загрузить большой самолёт. Двигатели никогда не выключают, потому что при такой температуре запустить их снова было бы невозможно. Самолёт сел при сильном ветре: боковой ветер не менее пятидесяти узлов едва не сдул нас, пассажиров, по полностью обледеневшей взлётно-посадочной полосе, когда мы выпрыгивали наружу. Мы все собрались в металлическом контейнере рядом с полосой, который служит временным терминалом аэропорта, собрали снаряжение и отправились к более крупному палаточному поселению прямо у ледника. Несколько больших стационарных палаток служат общедоступным пространством, где проходят собрания и готовится общая еда; там есть спутниковый телефон, врач, книги, чтобы скоротать время, туалеты, вода... Высокая светловолосая женщина средних лет мужским шагом вошла в палатку, расстегнула тяжёлую пуховую куртку, украшенную норвежскими символами, выдававшими её происхождение и статус, сняла тёмные очки, и её пронзительный голубой взгляд заставил умолкнуть наше полное ожиданий кудахтанье. «Я Karin», — её сильный голос прорезал шум ветра, а морщины на лице растянулись в открытой улыбке, которая говорила обо всём: мы здесь впервые, она руководит поселением, она вызывает самолёт и решает, кто остаётся, а кто улетает... Её имя невольно перенесло меня далеко домой, к моей дочери с таким же именем. Тоска по дому болела сильнее, чем замёрзшие пальцы, в которые снова поступала тёплая кровь, а написанное моей дочерью на школьном стенде желание получить на Рождество только папу заставило тяжёлую слезу замёрзнуть на жёстких ресницах. Karin объяснила все правила жизни в лунном поселении, указала на доску, где находились все важнейшие объявления, и выделила последнее: «Twin Otters вызваны». Небольшие двухмоторные самолёты, которых на базе четыре, были первыми машинами, на которых ещё во времена без систем GPS впервые перелетели через Антарктиду; здесь они используются для перевозки к базовому лагерю прямо под самой высокой горой и для спасательных операций из лагерей по всему континенту. А на другом конце бесконечного белого поля большой DC-3, специально оборудованный для своей задачи, ждал вылета к Южному полю, который находился почти в 1 300 милях от нас. Мы поставили палатки, распределили снаряжение по саням и рюкзакам, поделили общие продукты, посуду, топливо, верёвки и всё остальное, что требовалось. Палатку я делил с Bob, шотландцем, который в тридцать пять лет владеет компанией, занимающейся логистикой перевозки ядерных отходов по всему миру. Большую часть своей работы он выполняет по телефону, одновременно посещая самые отдалённые уголки нашей планеты. Ещё в самолёте мы начали разговор о ядерной аварии в Японии, продолжали его всё время, пока ставили палатку, а когда наконец каждый устроился в своём спальнике, поняли, что отдыхать среди бела дня, несмотря на поздний час, будет довольно необычно. В середине декабря в Антарктиде солнце вообще не касается горизонта: оно кружило вокруг нас против часовой стрелки и лишь изредка скрывалось за высокими перистыми облаками. Непрерывное солнечное излучение может воздействовать на человека гораздо разрушительнее, чем я себе представлял. Первые две «ночи» я каким-то образом просто пропустил, а ход времени мог отслеживать только по наручным часам. Последствия непрерывного бодрствования сначала ощущались лишь как повышенная раздражительность; еду мы готовили скорее из принципа, а тяжелее всего было ждать транспорт или ослабления ветра, потому что в тот момент хотелось просто рвануть к желанной цели. Но вскоре первоначальный запал прошёл, а после первого серьёзного сна к нам вернулась трезвость, и жизнь смогла пойти дальше «нормально».
Пришло время перебраться в базовый лагерь. Часть еды и уже установленные палатки мы оставили в лагере у ледника, а всё остальное снаряжение погрузили на уже описанный двухмоторный Twin Otter, который вмещает шесть пассажиров, двух членов экипажа и, разумеется, всё необходимое снаряжение. Самолёт на лыжах заскользил по взлётной полосе и после очень короткого разбега быстро поднялся над антарктическим льдом. Поскольку в большом Ильюшине не было окон, только теперь мы впервые увидели с воздуха похожий на лунный пейзаж, напоминавший огромный белый торт, из которого местами выступали более тёмные пирамиды — скальные вершины, тысячелетиями противостоящие сильному ветру и беспощадному холоду. Из-за чрезвычайно сухого воздуха видимость почти бесконечна, и куда бы ни падал взгляд, всюду тянулась необъятная белизна, местами прерываемая вершинами Трансантарктического хребта протяжённостью в несколько тысяч миль, который десятилетиями представлял одну из главных проблем при освоении континента. «Вот оно, ребята», — заорал Chris так громко, что несмотря на сильный металлический грохот двигателей мы все прекрасно его услышали. Пилот повернула голову, её лицо расплылось в широкой улыбке, слегка немой из-за тёмных очков, и она добавила: «Проследите, чтобы вы все оказались на моём самолёте обратно на Glacier». Вот оно, действительно. Тело словно лишилось рук и ног; я парил, как мысль, которую уже бесчисленное множество раз прежде заносило именно сюда, над континентом, который ещё совсем недавно для почти всех на этой планете олицетворял невозможное. Оказаться именно здесь и именно в этот момент было не только исполнением желания, но и неповторимой привилегией. На континенте, чьи побережья в этот летний сезон оживают благодаря бесчисленным птицам и морским млекопитающим, но где, кроме них, нет следов жизни, мы представляли единственных живых существ. Современные технологии и глобализация дали многим возможность повторить то, что сто лет назад начали самые смелые, самые сильные, друзья королей, исследователи, визионеры и гении. Невообразима цена, которую они заплатили за ту же цель. Перед нами медленно поднимался, словно обледеневшая гранитная глыба, массив Vinson, часть горной группы Elsworth. Прозрачные клочья тумана играли вокруг самой вершины высочайшей горы. Всё чаще порыв ветра сильно встряхивал маленький самолёт, словно наши навеки замёрзшие предшественники предупреждали нас, что мы приближаемся к сумеречной зоне. Пилот и второй пилот начали готовиться к посадке. Как будто слишком маленький ровный участок лежащего ледника буквально под подножием вершины самого массива был единственным местом, где можно было приземлиться. «Интересно, как она собирается это сделать», — вслух размышлял Ryan, хотя он привык к невозможным воздушным операциям и прыжкам с парашютом. Я же полагался только на Всевышнего, даже в забытых Богом местах, и на этот раз всё тоже закончилось хорошо. Неожиданно мягкая посадка на полуметровый слой рыхлого снега вызвала у пассажиров короткие аплодисменты. Через маленькую дверь мы выпрыгнули на девственный снег, выгрузили снаряжение и нагрузили пластиковые сани. Нас встретило относительно тёплое солнечное погодное окно, а вид вокруг ослепил сверкающей белизной. Повсюду вокруг нас были нетронутые и никогда не покорённые вершины, даже пики без имён и владельцев. Антарктический договор между государствами, которые лишь в формальном смысле считают части континента своими, запрещает любые восхождения на вершины, кроме Mt. Vinson и нескольких соседних пиков, поэтому пейзаж и сегодня остаётся без следов человеческой деятельности, каким он был миллионы лет. Мы поставили высотные палатки, вкопали их в поверхность, нарезали ледяные блоки для ветрозащиты и сложили из них круглое пространство без крыши, которое должно было служить туалетом. Все биологические отходы необходимо собирать в специально предназначенные мешки, которые, к счастью, очень быстро замерзают, а пластиковые бутылки, наполненные мочой, хотя бы недолгое время можно использовать для согревания ступней и пальцев во время отдыха в палатке. Вокруг лагеря мы установили флажки, ограничивавшие наше передвижение по леднику, прежде всего ради безопасности, поскольку ледник густо изрезан трещинами, а также из-за правил ALE, касающихся охраны окружающей среды. Chris приказал нам отдохнуть несколько часов, прежде чем отправляться к первому высотному лагерю примерно на 3 500 м над уровнем моря. Никто из нас не полез в палатку. Мы говорили о переживаемом моменте, о похожем опыте, который уже был у каждого из нас, но никак не мог сравниться с нынешним, и воспользовались температурой лишь немного ниже двадцати градусов мороза, чтобы фотографироваться без перчаток и лицевых масок, что в предыдущие дни было не так просто. Солнечные панели на полной мощности заряжали аккумуляторы, а газовые горелки громким шипением прорезали столь долгожданное безветрие на горе. Запахло приготовленной едой, атмосфера была идеальной. «Полчаса, ребята», — после шести часов эти слова вновь разогнали кровь по жилам. Мы подготовили всё к выходу и устройству первого высотного лагеря. Когда сани были нагружены, а кошки пристёгнуты, мы длинной связкой двинулись по растрескавшемуся наклонному леднику к плечу на северной стороне горы. Идти было приятно, руководитель Chris поддерживал спокойный темп, высоту я почти не чувствовал. На нас было всего два слоя одежды и никаких толстых пуховиков, а ослабевший южный ветер не давал солнцу нас согревать. Слева зияли огромные ледниковые трещины, которые наряду с погодой, низкой температурой и высотой представляют единственную серьёзную угрозу на технически несложной горе. После почти семи часов сказочного перехода мы установили флажки вокруг высотного лагеря. Место было несколько более ветреным, чем база, хотя и залитым солнцем; приятного укрытия оно не давало, поэтому мы довольно быстро спрятались в палатках, и я совершенно не пожалел денег на «спальник получше». У Bob были классические проблемы с высотой, остальные же кроме лёгкой головной боли и уже привычной бессонницы трудностей не испытывали. Если бы погодные условия были благоприятными, на подъём к вершине и возвращение нам потребовалось бы четыре-пять дней. Я всегда склоняюсь к быстрым вариантам, которые до сих пор оправдывали себя, потому что ожидание лучшего момента обычно как раз его и не приносит. Каждый из нас съел в своей палатке отмеренный пакет еды, и как раз когда я начал погружаться в столь желанный сон, Chris созвал военный совет. По радио он получил с ледника прогноз на следующие сорок восемь часов, и на следующий день тот не обещал ничего хорошего. Ветер должен был усилиться, а температура немного снизиться. Мы решили переждать ухудшение в палатках в лагере, а затем как можно быстрее подняться как можно выше, возможно даже прямо на вершину без дополнительного высотного лагеря, потому что долгосрочный прогноз после примерно одного дня ухудшения обещал лишь короткое погодное окно, в котором у нас, возможно, получится. На самом деле это решение устраивало всех, потому что нестабильный ритм дня и ночи здорово выбил нас из колеи. Мы растопили немного снега, забрались в палатки, съели несколько сладостей... Меня разбудил только хлопающий шум стенки палатки. Ветер заметно усилился, и несмотря на солнечную погоду мне не казалось разумным подниматься по открытому гребню. Ryan, очевидно, уже некоторое время не спал. «Доброе утро, дорогой», — едва разобрал я сквозь неопреновую лицевую маску. По пуховику и очкам поверх его «толстой» шапки я понял, что мы выходим. «Ты опоздал», — поддразнил он меня и необычным блеском в глазах дал понять, что всё всерьёз. Chris решил, что мы поднимемся ещё на одну ступень выше. На маршруте были закреплены фиксированные верёвки, оставленные предшественниками; при относительно небольшой технической сложности они скорее защищали от сильных порывов ветра, способных поднять любого с земли, а дальше... Мы отправились парами, взяв только одну палатку, которая в следующем высотном лагере должна была служить лишь аварийным укрытием — возможно, для всех сразу, если понадобится. Сани и оборудование для приготовления еды мы оставили в снежной яме рядом с палатками, а всё, что могло понадобиться, запихнули в рюкзаки. Bob, который уже некоторое время жаловался на ухудшение самочувствия, шатался передо мной. Термометр опустился заметно ниже сорока градусов мороза, а при порывах около ста километров в час это делает невозможными даже самые обычные и простые действия. На высоте обезвоживание быстро заставляет альпиниста отказаться от цели и вместе с другими нечеловеческими условиями может привести его к «последнему суду», поэтому постоянно пить рекомендуется и необходимо. Всё прекрасно, пока жидкость не приходится также выводить из организма. Просто помочиться без бутылки и неопреновой защиты может за считанные мгновения оказаться для органа буквально губительным — почти это я испытал днём раньше, когда чуть не получил «обморожение» не с того конца. Теперь я знаю и лучше потерплю, хотя бы до какой-нибудь снежной ямы или палатки. Склон крутизной больше сорока градусов и местами почти стеклянный лёд требовали сосредоточенности, спокойных нервов и доверия к товарищу на другом конце верёвки. Я чувствовал себя хорошо, потому что спиной ощущал взгляд американского бойца спецназа, почти на двадцать килограммов тяжелее меня. Мы понимали друг друга без слов, чувствовали боль и усталость другого, словно знали друг друга уже очень давно, словно когда-то уже ходили вместе. Под нами открывались виды, которые видели немногие глаза. Колющая боль в замёрзших лёгких, бесконечно медленные шаги, смертельный холод и хватание воздуха были вытеснены далеко в подсознание, растворённые теплом гордости, которую приносил каждый набранный метр высоты. Возможно, именно моя нога первой вообще ступила на это место с тех пор, как мы существуем здесь, на этом маленьком, но столь разнообразном мире: жарком, влажном, сухом, плоском, крутом, холодном и ледяном. Вероятно, в тот конкретный момент мы были самой одинокой группой людей на планете, предоставленной только самой себе, без возможности получить помощь в случае несчастья или нехватки пищи. Чем яснее мы осознавали этот факт, тем крепче становились связи между нами — невидимые и неописуемые, но всё же единственное, за что можно было держаться, когда становилось по-настоящему тяжело. Медленно мы приближались к месту, где руководитель собирался поставить ещё одну палатку и вырыть снежную яму. Мы взялись за тяжёлую работу. Действовали слаженно и без ошибок, поэтому ветер и холод не нанесли нам серьёзного ущерба. Здесь действительно нет жизни для человека, нет жизни вообще для чего-либо, что способно жить. Я едва не довёл себя до слёз, просто сматывая верёвку; нельзя было снимать ни очки, ни маску, ни перчатки. Кожа может замёрзнуть за считанные мгновения, а усталость вызывают уже самые простые движения. На подготовку простого лагеря у нас ушло почти два часа. Вырезанные блоки твёрдого снега мы поставили в качестве ветрозащиты, так смогли установить палатку, сесть в укрытии и постепенно привести мысли в порядок. Два часа отдыха, взгляд в ледяную бесконечность под нами и совершенно синее небо над нами меняют привычное восприятие само собой разумеющейся повседневности. Для пяти человек из разных миров и с разными философиями поиск истины и смысла существования стал простым и ясным. Мы живём ради момента, друг ради друга, ради общей цели, которая так близка, окутана ледяными паутинообразными облаками, преломляющими мощные солнечные лучи без озонового фильтра; ради цели, которая несколько лет была всего лишь точкой с цифрой внизу запылившегося глобуса. Всё остальное — тайна, заключённая в вечном льду. После пары часов сомнительного отдыха Chris решил, что мы уже достаточно взрослые, чтобы справиться с последними метрами. Я вспоминал свои прежние маршруты: дыхание словно через соломинку на Аконкагуа, прогулки по Патагонии, потерянных товарищей на Materhorn, лыжный спуск с Mont Blanc, лазание в Доломитах, нашу Kredarica и мою зелёную Begunjščica. Все эти мгновения, очищенные никогда не устающими страхами, соединились в тёплой чаше победы над всем и всеми, кто боится собственной мечты.
Всё началось десять лет назад, когда мы с женой Melita путешествовали по Патагонии и остановились также в городе на краю света. Punta Arenas на самом юге Чили тогда казался мне самым отдалённым поселением на этой планете, однако я тихо пообещал себе, что однажды отправлюсь ещё дальше — через пролив Дрейка на самый одинокий, холодный, высокий и сухой континент нашей планеты: Антарктиду. Через несколько лет тихое желание начало превращаться в решение. Я спросил совета у самых опытных. Viki Grošelj и Stane Klemenc помогли мне несколькими советами. В Европе есть немало компаний, занимающихся экстремальными путешествиями: Seven Summits, Alpine Ascents, Jugged Globe и Adventure Peaks готовы после предусмотренных испытаний вести любителей на Эверест, Аконкагуа... а также на самую престижную вершину в клубе высочайших гор — Mt. Vinson, который при высоте 4 900 м над уровнем моря является высшей точкой Антарктиды. После первой заявки в Adventure Peaks я отправил в штаб-квартиру компании в Англии всю требуемую документацию, в том числе относительно конфиденциальные сведения: медицинскую карту, заполненную анкету о здоровье, для которой требовались также ЭКГ, анализ крови, данные о детских и всех прочих перенесённых заболеваниях, аллергиях, пищевых привычках, травмах... Во второй части документации были перечислены все мои прежние альпинистские достижения и опыт, приложены фотографии и возможные рекомендации известных альпинистов, которых компания уже имела в своём «списке опытных». Когда их устроило присланное, меня пригласили на зимнее испытание во Французские Альпы — «зимнее восхождение на Mt. Blanc» — с одним из трёх гидов, уже имевших опыт Антарктиды. За три холодных дня мы познакомились и оценили друг друга, поэтому и им, и мне было легче принять решение о поездке на Vinson. В один прекрасный летний день я получил объёмную почтовую посылку, окончательно подтверждавшую, что я кандидат с достаточным опытом. Дату отъезда мне ещё не назначили: подходящий сезон был слишком далеко, а наличие мест с учётом приоритетности кандидатов оставалось неизвестным. Я мог начать мучительный сбор дорогостоящего снаряжения, которого в моём «альпинистском подвале» ещё не было. Список длиной в две страницы в практическом выражении означал примерно три тысячи евро снаряжения, которое в наших горах мне не требовалось даже в самых экстремальных условиях. Но ALE (Antarctic Logistic and Expedition), головная и единственная организация, которая через уже упомянутых партнёров уже тридцать лет проводит подобные экспедиции в Антарктиду, настаивает на своих требованиях и протоколах, поэтому возражение в духе «моя пуховая куртка ничуть не хуже» не помогает. За свою работу, помимо всего уже перечисленного, они требуют ещё 33 500,0 американских долларов и, разумеется, самостоятельную дорогу до Punta Arenas, что может добавить ещё две-три тысячи евро. Я ожидал, что дату отъезда определят той же осенью, однако по неизвестным мне причинам компания тогда этого не сделала. Следующей осенью уже я сам по состоянию здоровья не смог решиться на этот шаг, и так наконец наступила осень 2011 года, когда Cris Mothersdale, гид нашей группы и неоднократный восходитель на Эверест, сообщил мне дату. Тринадцатое декабря должно было стать для всех счастливым днём, когда мы перелетим через Южный океан на ледяной щит. Само путешествие должно было занять одиннадцать дней, однако разумно было ожидать проблем с погодой и, следовательно, переноса рейсов вперёд или назад. В Brnik мне было тяжело прощаться с семьёй, я проглотил несколько горьких слёз, но что поделать... Сорок килограммов снаряжения я отправил напрямую в Santiago de Chile, а сам делал пересадки во Франкфурте и São Paulo. Внутренний рейс до Punta Arenas задержали более чем на четыре часа, но за бокалом чилийского вина и разговорами с незнакомцами, думающими примерно так же, время прошло быстро. Четыре участника экспедиции и руководитель встретились вечером в красивом отеле Mundo Dreams, то есть, по-нашему, «Мир мечты». Англичанин, ирландец, американец, шотландец и словенец впервые получили возможность обменяться несколькими словами за кружкой пива Austral, однако перенесённая дорога вскоре уложила нас в постели. Первое утро на краю света мы посвятили совместной покупке продуктов из обязательного списка. Три полностью заполненные тележки потрясли кассиршу, хотя, как она сама сказала, от гринго она ничего другого и не ожидала. Остаток дня руководитель использовал для проверки снаряжения. Каким-то чудом каждому из нас удалось получить абсолютно все сумки, упакованные дома, что, по словам организатора, для авиакомпаний было нетипично. Ближе к вечеру ALE провела общее совещание также с двумя другими группами, направлявшимися на Vinson, и группой, которая хотела достичь Южного полюса. Группы были несколько многочисленнее обычного, потому что исполнилось ровно сто лет с тех пор, как Amudsen первым достиг Южного полюса и опередил своего соперника капитана Cook. На следующий день настал момент, когда нас вызвали в аэропорт. Снаряжение, взвешенное и увезённое ещё накануне, погрузили на военно-транспортный самолёт Ильюшин, который во времена холодной войны между сверхдержавами был создан для перевозки и сброса ядерного оружия. Сегодня только этот самолёт с российским экипажем используется для перевозки альпинистских и исследовательских экспедиций в Антарктиду. Самолёт ждал нас у специального терминала международного аэропорта Punta Arenas. Там собрались все, кто направлялся на ледяной континент, уже в высотных ботинках и с личным снаряжением для низких температур. Вид столь экипированной группы, отделённой лишь стеклом от остальных людей в аэропорту, одетых по-летнему, наверняка вызвал у многих как минимум вопрос: куда же они едут, если не ещё более очевидный — зачем в такой холод? Перед посадкой в самолёт мы продезинфицировали обувь, как того требуют правила, установленные международным соглашением об охране окружающей среды Антарктиды, уникальной и невосстановимой. Самолёт может вместить около пятидесяти пассажиров и всё их снаряжение. Окон в нём нет, сиденья без обивки, стальные и неудобные. Перед вылетом нам представился российский экипаж из пяти человек — зрелые мужчины, опытные и уверенные в себе, потому что только они способны посадить четырёхдвигательный реактивный самолёт на чистый лёд, где рассчитывать на тормоза не приходится. Полёт прошёл спокойно, пять часов пролетели относительно быстро, а мысли у всех, вероятно, были довольно похожими, потому что почти каждому из нас предстояло уникальное и неповторимое переживание. После мастерской посадки на Union Glacier у команды на леднике был один час, чтобы разгрузить и снова загрузить большой самолёт. Двигатели никогда не выключают, потому что при такой температуре запустить их снова было бы невозможно. Самолёт сел при сильном ветре: боковой ветер не менее пятидесяти узлов едва не сдул нас, пассажиров, по полностью обледеневшей взлётно-посадочной полосе, когда мы выпрыгивали наружу. Мы все собрались в металлическом контейнере рядом с полосой, который служит временным терминалом аэропорта, собрали снаряжение и отправились к более крупному палаточному поселению прямо у ледника. Несколько больших стационарных палаток служат общедоступным пространством, где проходят собрания и готовится общая еда; там есть спутниковый телефон, врач, книги, чтобы скоротать время, туалеты, вода... Высокая светловолосая женщина средних лет мужским шагом вошла в палатку, расстегнула тяжёлую пуховую куртку, украшенную норвежскими символами, выдававшими её происхождение и статус, сняла тёмные очки, и её пронзительный голубой взгляд заставил умолкнуть наше полное ожиданий кудахтанье. «Я Karin», — её сильный голос прорезал шум ветра, а морщины на лице растянулись в открытой улыбке, которая говорила обо всём: мы здесь впервые, она руководит поселением, она вызывает самолёт и решает, кто остаётся, а кто улетает... Её имя невольно перенесло меня далеко домой, к моей дочери с таким же именем. Тоска по дому болела сильнее, чем замёрзшие пальцы, в которые снова поступала тёплая кровь, а написанное моей дочерью на школьном стенде желание получить на Рождество только папу заставило тяжёлую слезу замёрзнуть на жёстких ресницах. Karin объяснила все правила жизни в лунном поселении, указала на доску, где находились все важнейшие объявления, и выделила последнее: «Twin Otters вызваны». Небольшие двухмоторные самолёты, которых на базе четыре, были первыми машинами, на которых ещё во времена без систем GPS впервые перелетели через Антарктиду; здесь они используются для перевозки к базовому лагерю прямо под самой высокой горой и для спасательных операций из лагерей по всему континенту. А на другом конце бесконечного белого поля большой DC-3, специально оборудованный для своей задачи, ждал вылета к Южному полю, который находился почти в 1 300 милях от нас. Мы поставили палатки, распределили снаряжение по саням и рюкзакам, поделили общие продукты, посуду, топливо, верёвки и всё остальное, что требовалось. Палатку я делил с Bob, шотландцем, который в тридцать пять лет владеет компанией, занимающейся логистикой перевозки ядерных отходов по всему миру. Большую часть своей работы он выполняет по телефону, одновременно посещая самые отдалённые уголки нашей планеты. Ещё в самолёте мы начали разговор о ядерной аварии в Японии, продолжали его всё время, пока ставили палатку, а когда наконец каждый устроился в своём спальнике, поняли, что отдыхать среди бела дня, несмотря на поздний час, будет довольно необычно. В середине декабря в Антарктиде солнце вообще не касается горизонта: оно кружило вокруг нас против часовой стрелки и лишь изредка скрывалось за высокими перистыми облаками. Непрерывное солнечное излучение может воздействовать на человека гораздо разрушительнее, чем я себе представлял. Первые две «ночи» я каким-то образом просто пропустил, а ход времени мог отслеживать только по наручным часам. Последствия непрерывного бодрствования сначала ощущались лишь как повышенная раздражительность; еду мы готовили скорее из принципа, а тяжелее всего было ждать транспорт или ослабления ветра, потому что в тот момент хотелось просто рвануть к желанной цели. Но вскоре первоначальный запал прошёл, а после первого серьёзного сна к нам вернулась трезвость, и жизнь смогла пойти дальше «нормально».
Пришло время перебраться в базовый лагерь. Часть еды и уже установленные палатки мы оставили в лагере у ледника, а всё остальное снаряжение погрузили на уже описанный двухмоторный Twin Otter, который вмещает шесть пассажиров, двух членов экипажа и, разумеется, всё необходимое снаряжение. Самолёт на лыжах заскользил по взлётной полосе и после очень короткого разбега быстро поднялся над антарктическим льдом. Поскольку в большом Ильюшине не было окон, только теперь мы впервые увидели с воздуха похожий на лунный пейзаж, напоминавший огромный белый торт, из которого местами выступали более тёмные пирамиды — скальные вершины, тысячелетиями противостоящие сильному ветру и беспощадному холоду. Из-за чрезвычайно сухого воздуха видимость почти бесконечна, и куда бы ни падал взгляд, всюду тянулась необъятная белизна, местами прерываемая вершинами Трансантарктического хребта протяжённостью в несколько тысяч миль, который десятилетиями представлял одну из главных проблем при освоении континента. «Вот оно, ребята», — заорал Chris так громко, что несмотря на сильный металлический грохот двигателей мы все прекрасно его услышали. Пилот повернула голову, её лицо расплылось в широкой улыбке, слегка немой из-за тёмных очков, и она добавила: «Проследите, чтобы вы все оказались на моём самолёте обратно на Glacier». Вот оно, действительно. Тело словно лишилось рук и ног; я парил, как мысль, которую уже бесчисленное множество раз прежде заносило именно сюда, над континентом, который ещё совсем недавно для почти всех на этой планете олицетворял невозможное. Оказаться именно здесь и именно в этот момент было не только исполнением желания, но и неповторимой привилегией. На континенте, чьи побережья в этот летний сезон оживают благодаря бесчисленным птицам и морским млекопитающим, но где, кроме них, нет следов жизни, мы представляли единственных живых существ. Современные технологии и глобализация дали многим возможность повторить то, что сто лет назад начали самые смелые, самые сильные, друзья королей, исследователи, визионеры и гении. Невообразима цена, которую они заплатили за ту же цель. Перед нами медленно поднимался, словно обледеневшая гранитная глыба, массив Vinson, часть горной группы Elsworth. Прозрачные клочья тумана играли вокруг самой вершины высочайшей горы. Всё чаще порыв ветра сильно встряхивал маленький самолёт, словно наши навеки замёрзшие предшественники предупреждали нас, что мы приближаемся к сумеречной зоне. Пилот и второй пилот начали готовиться к посадке. Как будто слишком маленький ровный участок лежащего ледника буквально под подножием вершины самого массива был единственным местом, где можно было приземлиться. «Интересно, как она собирается это сделать», — вслух размышлял Ryan, хотя он привык к невозможным воздушным операциям и прыжкам с парашютом. Я же полагался только на Всевышнего, даже в забытых Богом местах, и на этот раз всё тоже закончилось хорошо. Неожиданно мягкая посадка на полуметровый слой рыхлого снега вызвала у пассажиров короткие аплодисменты. Через маленькую дверь мы выпрыгнули на девственный снег, выгрузили снаряжение и нагрузили пластиковые сани. Нас встретило относительно тёплое солнечное погодное окно, а вид вокруг ослепил сверкающей белизной. Повсюду вокруг нас были нетронутые и никогда не покорённые вершины, даже пики без имён и владельцев. Антарктический договор между государствами, которые лишь в формальном смысле считают части континента своими, запрещает любые восхождения на вершины, кроме Mt. Vinson и нескольких соседних пиков, поэтому пейзаж и сегодня остаётся без следов человеческой деятельности, каким он был миллионы лет. Мы поставили высотные палатки, вкопали их в поверхность, нарезали ледяные блоки для ветрозащиты и сложили из них круглое пространство без крыши, которое должно было служить туалетом. Все биологические отходы необходимо собирать в специально предназначенные мешки, которые, к счастью, очень быстро замерзают, а пластиковые бутылки, наполненные мочой, хотя бы недолгое время можно использовать для согревания ступней и пальцев во время отдыха в палатке. Вокруг лагеря мы установили флажки, ограничивавшие наше передвижение по леднику, прежде всего ради безопасности, поскольку ледник густо изрезан трещинами, а также из-за правил ALE, касающихся охраны окружающей среды. Chris приказал нам отдохнуть несколько часов, прежде чем отправляться к первому высотному лагерю примерно на 3 500 м над уровнем моря. Никто из нас не полез в палатку. Мы говорили о переживаемом моменте, о похожем опыте, который уже был у каждого из нас, но никак не мог сравниться с нынешним, и воспользовались температурой лишь немного ниже двадцати градусов мороза, чтобы фотографироваться без перчаток и лицевых масок, что в предыдущие дни было не так просто. Солнечные панели на полной мощности заряжали аккумуляторы, а газовые горелки громким шипением прорезали столь долгожданное безветрие на горе. Запахло приготовленной едой, атмосфера была идеальной. «Полчаса, ребята», — после шести часов эти слова вновь разогнали кровь по жилам. Мы подготовили всё к выходу и устройству первого высотного лагеря. Когда сани были нагружены, а кошки пристёгнуты, мы длинной связкой двинулись по растрескавшемуся наклонному леднику к плечу на северной стороне горы. Идти было приятно, руководитель Chris поддерживал спокойный темп, высоту я почти не чувствовал. На нас было всего два слоя одежды и никаких толстых пуховиков, а ослабевший южный ветер не давал солнцу нас согревать. Слева зияли огромные ледниковые трещины, которые наряду с погодой, низкой температурой и высотой представляют единственную серьёзную угрозу на технически несложной горе. После почти семи часов сказочного перехода мы установили флажки вокруг высотного лагеря. Место было несколько более ветреным, чем база, хотя и залитым солнцем; приятного укрытия оно не давало, поэтому мы довольно быстро спрятались в палатках, и я совершенно не пожалел денег на «спальник получше». У Bob были классические проблемы с высотой, остальные же кроме лёгкой головной боли и уже привычной бессонницы трудностей не испытывали. Если бы погодные условия были благоприятными, на подъём к вершине и возвращение нам потребовалось бы четыре-пять дней. Я всегда склоняюсь к быстрым вариантам, которые до сих пор оправдывали себя, потому что ожидание лучшего момента обычно как раз его и не приносит. Каждый из нас съел в своей палатке отмеренный пакет еды, и как раз когда я начал погружаться в столь желанный сон, Chris созвал военный совет. По радио он получил с ледника прогноз на следующие сорок восемь часов, и на следующий день тот не обещал ничего хорошего. Ветер должен был усилиться, а температура немного снизиться. Мы решили переждать ухудшение в палатках в лагере, а затем как можно быстрее подняться как можно выше, возможно даже прямо на вершину без дополнительного высотного лагеря, потому что долгосрочный прогноз после примерно одного дня ухудшения обещал лишь короткое погодное окно, в котором у нас, возможно, получится. На самом деле это решение устраивало всех, потому что нестабильный ритм дня и ночи здорово выбил нас из колеи. Мы растопили немного снега, забрались в палатки, съели несколько сладостей... Меня разбудил только хлопающий шум стенки палатки. Ветер заметно усилился, и несмотря на солнечную погоду мне не казалось разумным подниматься по открытому гребню. Ryan, очевидно, уже некоторое время не спал. «Доброе утро, дорогой», — едва разобрал я сквозь неопреновую лицевую маску. По пуховику и очкам поверх его «толстой» шапки я понял, что мы выходим. «Ты опоздал», — поддразнил он меня и необычным блеском в глазах дал понять, что всё всерьёз. Chris решил, что мы поднимемся ещё на одну ступень выше. На маршруте были закреплены фиксированные верёвки, оставленные предшественниками; при относительно небольшой технической сложности они скорее защищали от сильных порывов ветра, способных поднять любого с земли, а дальше... Мы отправились парами, взяв только одну палатку, которая в следующем высотном лагере должна была служить лишь аварийным укрытием — возможно, для всех сразу, если понадобится. Сани и оборудование для приготовления еды мы оставили в снежной яме рядом с палатками, а всё, что могло понадобиться, запихнули в рюкзаки. Bob, который уже некоторое время жаловался на ухудшение самочувствия, шатался передо мной. Термометр опустился заметно ниже сорока градусов мороза, а при порывах около ста километров в час это делает невозможными даже самые обычные и простые действия. На высоте обезвоживание быстро заставляет альпиниста отказаться от цели и вместе с другими нечеловеческими условиями может привести его к «последнему суду», поэтому постоянно пить рекомендуется и необходимо. Всё прекрасно, пока жидкость не приходится также выводить из организма. Просто помочиться без бутылки и неопреновой защиты может за считанные мгновения оказаться для органа буквально губительным — почти это я испытал днём раньше, когда чуть не получил «обморожение» не с того конца. Теперь я знаю и лучше потерплю, хотя бы до какой-нибудь снежной ямы или палатки. Склон крутизной больше сорока градусов и местами почти стеклянный лёд требовали сосредоточенности, спокойных нервов и доверия к товарищу на другом конце верёвки. Я чувствовал себя хорошо, потому что спиной ощущал взгляд американского бойца спецназа, почти на двадцать килограммов тяжелее меня. Мы понимали друг друга без слов, чувствовали боль и усталость другого, словно знали друг друга уже очень давно, словно когда-то уже ходили вместе. Под нами открывались виды, которые видели немногие глаза. Колющая боль в замёрзших лёгких, бесконечно медленные шаги, смертельный холод и хватание воздуха были вытеснены далеко в подсознание, растворённые теплом гордости, которую приносил каждый набранный метр высоты. Возможно, именно моя нога первой вообще ступила на это место с тех пор, как мы существуем здесь, на этом маленьком, но столь разнообразном мире: жарком, влажном, сухом, плоском, крутом, холодном и ледяном. Вероятно, в тот конкретный момент мы были самой одинокой группой людей на планете, предоставленной только самой себе, без возможности получить помощь в случае несчастья или нехватки пищи. Чем яснее мы осознавали этот факт, тем крепче становились связи между нами — невидимые и неописуемые, но всё же единственное, за что можно было держаться, когда становилось по-настоящему тяжело. Медленно мы приближались к месту, где руководитель собирался поставить ещё одну палатку и вырыть снежную яму. Мы взялись за тяжёлую работу. Действовали слаженно и без ошибок, поэтому ветер и холод не нанесли нам серьёзного ущерба. Здесь действительно нет жизни для человека, нет жизни вообще для чего-либо, что способно жить. Я едва не довёл себя до слёз, просто сматывая верёвку; нельзя было снимать ни очки, ни маску, ни перчатки. Кожа может замёрзнуть за считанные мгновения, а усталость вызывают уже самые простые движения. На подготовку простого лагеря у нас ушло почти два часа. Вырезанные блоки твёрдого снега мы поставили в качестве ветрозащиты, так смогли установить палатку, сесть в укрытии и постепенно привести мысли в порядок. Два часа отдыха, взгляд в ледяную бесконечность под нами и совершенно синее небо над нами меняют привычное восприятие само собой разумеющейся повседневности. Для пяти человек из разных миров и с разными философиями поиск истины и смысла существования стал простым и ясным. Мы живём ради момента, друг ради друга, ради общей цели, которая так близка, окутана ледяными паутинообразными облаками, преломляющими мощные солнечные лучи без озонового фильтра; ради цели, которая несколько лет была всего лишь точкой с цифрой внизу запылившегося глобуса. Всё остальное — тайна, заключённая в вечном льду. После пары часов сомнительного отдыха Chris решил, что мы уже достаточно взрослые, чтобы справиться с последними метрами. Я вспоминал свои прежние маршруты: дыхание словно через соломинку на Аконкагуа, прогулки по Патагонии, потерянных товарищей на Materhorn, лыжный спуск с Mont Blanc, лазание в Доломитах, нашу Kredarica и мою зелёную Begunjščica. Все эти мгновения, очищенные никогда не устающими страхами, соединились в тёплой чаше победы над всем и всеми, кто боится собственной мечты.
