На мгновение я задерживаю глубоко измождённое дыхание: после четырёх долгих бессонных ночей и невообразимо тяжёлых дней его непрерывный ритм и грохот в ушах оглушают, почти душат. Пытаюсь вспомнить номер своего телефона и считать назад от тысячи, но не получается. Мозг онемел, будто отравленный, и живёт за счёт строго дозированного кислорода, сжатого в четырёхкилограммовом наполовину пустом баллоне, который я несу на болезненно ноющих плечах. Мелкие замёрзшие частицы танцуют между мной и почти угрожающе огромной луной, которая сегодня на несколько километров ближе ко мне, чем обычно. Холодный свет налобного фонаря застревает среди белых цветов, выросших на ресницах за несколько секунд с того момента, как я отлепил от кожи лыжные очки. Кажется, у тела больше нет ни рук, ни ног, и когда я снова глубоко вдыхаю, кончики пальцев пронзает сильная боль; я ещё жив, понимаю я, хотя нахожусь в среде, которая лишь немногим позволяет жить. Вонзаю ледоруб и решаю переохладить пальцы: снимаю слишком большие перчатки, пытаюсь камерой поймать первый свет с востока, затем поворачиваю её на себя и фиксирую мгновение, которое, вероятно, больше никогда не повторится. Половина пятого утра по китайскому времени, 16 мая 2017 года; как восемнадцатый словенец и десятый из ныне живущих я стою на самой высокой вершине мира и слишком устал, чтобы осознать, что мне дано. В маленькую пирамидку из сложенных камней вставляю фотографию семьи, которая семь долгих недель выцветала в кармане высотного костюма, а в карман кладу маленький камешек, обещанный Rebeka и Karin.
Второго апреля, в футболке с коротким рукавом и после неизбежных бюрократических осложнений в аэропорту Венеции из-за слишком тяжёлого багажа, я на два месяца попрощался с женой Melita и обеими дочерьми. Тяжело расставаться с тем, что любишь, о чём заботишься и ради чего живёшь, но обычно в жизни иначе не бывает; меня всегда сопровождает тёплая, почти домашняя мысль о новой встрече, которая, по крайней мере я на это надеюсь, будет столь же прекрасной, насколько тяжёлым бывает прощание. Иногда кажется, будто всю жизнь мы возвращаемся домой, и это самое прекрасное, но для этого нужно ещё и уходить.
Перелёт через Стамбул и Дели в Катманду прошёл спокойно, а мысли метались между прощанием с семьёй и ожиданием встречи с людьми, которых я никогда прежде не видел и которые, помимо прочего, будут определять моё настроение в ближайшие недели. Культурный шок при первом взгляде на Катманду неописуем. Плавильный котёл культур, вер, наций, болезней и уличной грязи при тридцати градусах кипит вибрациями и ощущением безвременья. Через окно полуразвалившегося и плохо накачанного микроавтобуса, который компания Makalu Adventures прислала в аэропорт, я вдыхал густую пыль, поднимавшуюся повсюду над городом, смешанную с запахом ярко-красных цветов, связанных в гирлянду, которую ещё в аэропорту надел мне на шею беззубый и явно невыспавшийся водитель. Восточное гостеприимство ждало меня в маленьком отеле в старом Катманду, в районе, который называют Thamal. Чрезмерное количество прислуги, весь день борющейся за чаевые, здесь считается обычным делом. Расстояния между бедными по собственному выбору и религиозным убеждениям или бедными из-за системы и, с другой стороны, богатыми владельцами, политиками, чиновниками, наркоторговцами… непреодолимы уже тысячу лет и, вероятно, останутся такими ещё столько же; европейское или «более прогрессивное» мышление здесь — полная утопия. Я отказался от повсеместного «welcome drink», поскольку не хотел уже в первый день отравиться бактериальной экзотикой; хозяева на это больше не обижаются, так как привыкли к неженкам из другого мира. Вскоре я встретился с руководителем экспедиции — 170-сантиметровым, 65-килограммовым «iron man», который в свои сорок семь лет усердно стачивает резцы, стискивая их во время нечеловеческих тренировок, которые проводит в Дубае, хотя он типичный англичанин, которому просто надоела плохая погода. Вскоре, запыхавшись и вспотев, пришли Martin и Mark, а только к вечеру — Tony, то есть вся команда, все с похожим опытом дороги до Непала и с единственным желанием: «идём на Эверест». Начальник поселил меня с Martinом — высоким американцем, самым молодым в команде, которому футболки просто никогда не были достаточно велики, а причёска выдавала военное прошлое. Бедняге и кровать была мала, что, очевидно, было не единственной проблемой: он старательно пополнял словарный запас повторяющимся «fuck» и всеми возможными синтаксическими вариантами на эту тему. Mark и Tony тоже поселили вместе. Первый — опытный искатель приключений, который к началу этого нового приключения уже несколько раз пробегал через Аляску, пересекал Гренландию и пешком Сахару; очень аккуратный, чрезмерно похудевший и, по крайней мере на первый взгляд, весьма разумный и ответственный британец. Второй — владелец похоронного бюро, несколько менее накачанный сорокавосьмилетний мужчина, уже имеющий высотный опыт на гималайских вершинах, очень богатый и приятный, но с плохими гигиеническими привычками: по его мнению, в таких экспедициях нет смысла переодеваться и мыться, ведь в конце концов никто на тебя не смотрит, что показалось мне вполне понятной профессиональной деформацией.
После двух дней адаптации к новой среде, гастрономических вылазок по столице и покупок в самых хорошо снабжённых магазинах, какие мне только доводилось видеть, мы отправились на акклиматизацию в непальскую часть Гималаев, в деревню Мананг, отправную точку для маршрутов в районе Аннапурны. Мягко говоря, путешествие было эпическим, и никто из команды к такому не был готов. Два полных дня, больше сорока восьми часов, мы мучились в внедорожниках индийского производства без сколько-нибудь заметной подвески и вентиляции, с бесчисленными поломками, чтобы преодолеть 120 километров грунтовой дороги. Дороги прерывают оползни, поваленные деревья, мёртвые козы и яки, а также водопады высотой в десятки метров — единственное, что мыло наши машины и промачивало груды снаряжения на открытых багажниках; туда же подсаживались застрявшие местные путешественники, которые прямо на ходу запрыгивали на автомобиль и пользовались непальской версией GoOpti. Натёртые ягодицы и больные спины, заблёванные сиденья и лёгкие, полные «столбнячной» дорожной пыли, были мелким отрицательным нюансом по сравнению с самим переживанием, незабываемыми видами первых восьмитысячников, местными жителями, словно застывшими в каменном веке, и первобытной едой, приготовленной на очагах тысячелетней давности. Мананг принимал нас десять незабываемых весенних дней. Каждый день мы поднимались немного выше, в конце концов почти до шести тысяч метров, под Писанг, напротив Аннапурны II, над широкой долиной, входящей в национальный парк Аннапурна и где у меня украли новые дорогие треккинговые брюки. Мы познакомились с основами буддизма, перенесли первые кишечные инфекции и слушали невероятные истории местных жителей, которые они, вероятно, рассказывают уже сто лет — да и кто их осудит, ведь восемь долгих зимних месяцев из-за заваленной снегом непроходимой дороги они отрезаны от мира и, несомненно, относятся к самым одиноким людям на планете. Компанию им, кроме короткого летнего альпинистского сезона, составляют домашние животные, нередко зимующие в тех же помещениях, что и хозяева. Никто не радовался обратной дороге в Катманду, во время которой мы, между прочим, ещё и потеряли заднее правое колесо, а потом десять часов ждали «новую» машину.
После двух дней отдыха мы отправились из Катманду в Лхасу через Гималаи и впервые, пусть и издалека, увидели Эверест — на солнце, украшенный несколькими кучевыми облаками и характерным ветровым шлейфом, ведь в апреле над ним всё ещё бушуют сильные воздушные потоки, делающие восхождение невозможным. Пассажиры сняли наушники, разговоры стихли, самолёт накренился вправо, потому что все столпились у борта, обращённого к Богине-Матери Земли — «Джомолунгме». Пейзаж под нами быстро сменился с зелёного и относительно хорошо заселённого на пустынный, покрытый только редкой травой, пересечённый быстрыми реками и безлюдный. Ведь мы садились в Тибете, на крыше мира.
Двухмиллионная столица Лхаса удивила нас не высотной болезнью, как большинство туристов, поскольку мы уже были хорошо акклиматизированы, а чистотой, военной упорядоченностью, отличными широкими и ровными дорогами, постоянным видеонаблюдением и прекрасным ночным видом старого города. У нас было две ночи и три дня — вполне достаточно, чтобы осмотреть Поталу, дворец находящегося в изгнании Далай-ламы, попробовать местную кухню, которая, к удивлению, оставила нас без расстройства пищеварения, зато с обожжённой слизистой оболочкой рта, пройтись по тысячам магазинов с оригинальными китайскими подделками самых дорогих мировых брендов и насладиться старой Лхасой, наполненной таинственными ароматами молитвенных благовоний и бормочущими звуками тысячелетних молитв.
Нас ждала длинная дорога в базовый лагерь по хорошо заасфальтированной, всемирно известной Дороге дружбы, соединяющей Лхасу и Катманду и задуманной ещё во времена Шёлкового пути, когда эта часть мира имела ключевое значение для торговли между наиболее развитыми регионами: Китаем с одной стороны и Индией и Ближним Востоком с другой; когда самые дорогие лошади в мире происходили из западного Тибета, а самые дорогие верблюды из Гоби могли идти тридцать дней без воды и пищи через немыслимые препятствия Гималаев и Каракорума; когда шёлк был платёжным средством, а мир ещё не был настолько испорчен, как сегодня, когда войны и судьбы народов определяют воображаемые большие цифры на банковских терминалах Америки и Швейцарии. Глядя на совершенно новую железную дорогу, идущую вдоль этой трассы и поднимающуюся на перевалы выше пяти тысяч метров, в которую было вложено несколько десятков миллиардов американских долларов — разумеется, китайских, — я почувствовал, что последние пятьдесят лет были лишь коротким, печальным коммунистическим периодом в многотысячелетней истории Китая, которая учит нас, что Китай вновь поднимется и вернёт себе прежнюю блестящую славу первого и самого развитого.
По дороге мы ночевали в Шигадзе, втором по величине городе Тибета, а затем в гораздо меньшем и более запущенном Тингри. Через четыре дня мы прибыли в базовый лагерь, я — немного позже группы, поскольку с самого высокого перевала высотой 5 200 метров мне пришлось вернуться в Тингри, где находится больница для пациентов с высотной болезнью. Дело в том, что чуть выше пяти тысяч метров мы попали в дорожную аварию. Водитель потерял сознание из-за недостатка кислорода и съехал с дороги, к счастью, в правильную сторону. Я вызвался сопровождать его обратно в больницу и поэтому прибыл в базовый лагерь на двенадцать часов позже, зато получил поездку в военном автомобиле и уважение военных, которые от чистого безделья с удовольствием отвезли меня дальше в базовый лагерь на экстренном Mercedes с мигающими огнями.
Звуки молний на палатках и спальниках, покашливание из-за сухого воздуха, запах первого кофе и солнце, внезапно согревшее внутренность палатки: «Вот оно». Для каждого в команде первое утро в базе благотворно вылечило ночные мысли о доме, а затем прозвучало: «Oh my God, fuck me, Thomas, wake up Thomas…» — слова моего соседа Martin, когда он с полуприкрытыми глазами впервые повернулся к великолепно освещённой стене нашей цели. Первая пуджа, или молитва с шерпами, сразу после первого завтрака удивила нас своим спокойствием и загадочностью. Они благословили наше снаряжение; без этого шерпы отказываются сотрудничать. В холодный ветер во время молитвы ламы, которого специально ради этого события привезли из Лхасы, мы бросали рисовые зёрна и, находясь всего в шаге от Нирваны, на мгновение переносились на вершину, где живут демоны, слушавшие нашу просьбу позволить нам приблизиться.
Уже в первый день мы начали лёгкие акклиматизационные выходы на соседние шеститысячники, по каменистым сухим бездорожьям, местами обледенелым; нас сопровождали бесстрашные птицы, похожие на фазанов, и горные козы, напоминающие наших муфлонов. Почти из каждой точки мы видели Эверест — чаще ясный, иногда немного облачный, в утреннем или вечернем свете, чуть больше или чуть меньше покрытый снегом, — и строили отношения с высочайшей вершиной, с самым сильным желанием, которое способен вынести исследовательский дух человека: вскоре оказаться наверху. В ожидании и единстве желаний команды, в личных или общих палатках, без телефонов, интернета, радио, домашней еды, родных людей, повседневных домашних проблем, спешки и нетерпения проходили дни, пока не наступил день, когда мы впервые отправились в сторону Эвереста, к так называемому ABC, или передовому базовому лагерю, через промежуточный, или «yak shit camp», где, к счастью, ночевали только один раз. Мы шли лишь с личным снаряжением, всё остальное несли яки — маленькие длинношёрстные и невероятно выносливые коровы. Караван из трёхсот пятидесяти животных и нескольких десятков альпинистов, шерпов, носильщиков, поваров, гидов, сопровождающих, операторов… два дня двигался по леднику, полному острых ледяных пиков, скрытых трещин и ручьёв. Прекрасные виды соседних вершин и ледниковых озёр дополнительно оживляла погода, менявшаяся с невероятной скоростью: за десять минут снегопад мог превратиться в тёплый солнечный день и снова обратно.
ABC на внушительных 6 400 метрах над уровнем моря у многих вызвал первые признаки высотной болезни. Дыхание, похожее на дыхание восьмидесятилетнего пациента в реанимации, рвота, диарея, головные боли, подавленность, потеря аппетита, обморожения, боли… когда они становятся невыносимыми, отправляют человека обратно вниз. Здесь уже нет любопытных, которые время от времени наводняют базовый лагерь и фотографируют альпинистов как девятое чудо света; сюда невозможно попасть без хорошей предварительной акклиматизации и твёрдой воли. Здесь начинается мир, которого мы ждали и который понемногу пугал каждого из нас, рождая самый частый вопрос: способен я или нет…
Лагерь относительно хорошо оборудован, почти как базовый. Нас ждали установленные палатки, и здесь у каждого была своя; наблюдателю это может показаться неважным, однако немного личного пространства и капля комфорта там наверху очень помогают. Общая палатка была большой, как и кухонная. Нам не хватало непальского повара из базового лагеря, бывшего монаха, который постоянно удивлял нас новыми индийскими и непальскими вкусами. Каждое утро всё вокруг снова было белым, но к одиннадцати настойчивый ветер уже хорошо выметал лагерь.
Через несколько дней последовал подъём на Северное седло, или Camp I. Переживание, которого мы так долго ждали: впервые выше семи тысяч, впервые в высотной одежде, впервые так близко к тёмной пирамиде, почти достигающей девяти километров и представляющей для местных жителей лестницу в небо, или Каф — понятие, общее для многих религий на планете. Нас сопровождала прекрасная погода. Цели я достиг исключительно быстро, первым среди товарищей. После четырёх с половиной часов подъёма по коварному леднику я вдохнул самый разреженный воздух в своей жизни и заслужил уважение двух главных шерпов, которые с того дня смотрели на меня совсем иначе и дали мне прозвище «super fit doc». Благосклонность шерпов в этой среде имеет огромное значение, что позже подтвердилось, когда первый из них, по имени Prba, в тринадцатый раз достиг вершины вместе со мной и оказывал мне психологическую поддержку своим присутствием и опытом.
Следующие три недели были посвящены так называемым ротациям. После каждого подъёма, который становился немного выше и длиннее, и во время которого мы спали всё выше, мы спускались обратно в базовый лагерь. Всего мы прошли более ста километров, причём самая низкая их точка была выше Монблана. К последнему восхождению мы набрали добрых 20 вертикальных километров и улучшили показатели крови до невероятных 175–180 единиц гемоглобина, доведя тела до крайних пределов выносливости. Несмотря на это, в нашей тесной группе не было осложнений в виде высотной болезни, и нам не пришлось преждевременно начинать приём Diamox или дексаметазона. Всё говорило о том, что мы чрезвычайно сильная и однородная группа.
Двенадцатого мая довольно разные прогнозы погоды, принадлежавшие двум богатым экспедиционным компаниям — российской Seven Summits и швейцарской Garry Kogel, — обещали первое погодное окно на шестнадцатое мая. По нашему графику это был первый день, предназначенный для окончательного подъёма к вершине, а в резерве оставалось ещё четырнадцать на случай слишком капризной погоды. Мы находились в ABC, когда Martin, тяжело дыша, подошёл к моей палатке: «Tomas, boss is calling us…». Решение принято: идём на вершину. Восторг невозможно было скрыть. Уже тысячу раз проверенное снаряжение, баллоны, регуляторы, еда, запасные батареи, фонари, камеры, телефоны, термосы, ледорубы, кошки… всё звенело в палатках знакомой мелодией действия, ожидания и напряжения: идём, идём, идём…
Первый день — до Северного седла. Из-за веса снаряжения я поднимался медленнее всех; к тому же берег силы на конец, ведь, как говорили, там наверху, выше 8 300 метров, куда до тех пор я ходил только мысленно, будет тяжело. Camp I я достиг примерно в шесть вечера и приступил к стандартным процедурам поддержания жизни: растапливать снег, варить суп, есть без особого энтузиазма, мочиться в мерную бутылку, и даже сходить по-большому — необходимость, что звучит просто, но таковой не является. Ночью на Северном седле я в последний раз снял ботинки, чтобы дать ногам подышать; нижнее бельё менять всё равно бессмысленно.
Чудесное морозное утро прогнало бессонную ночь; свет и солнечные лучи всегда пробуждают новую надежду и желание глотать редкий кислород, которое ночью у многих угасает. Так уснул и наш друг Frank, австралиец, который, несмотря на величие своей страны и грандиозность кораллового рифа, искал приключение как гид на этой холодной горе. Пусть останется здесь, решили мы; его карму мы тоже понесём к вершине. В девять утра мы начали подъём к Camp II, цели второго дня на высоте 7 900 метров. Я решил пока не начинать расходовать дополнительный кислород, но всё же понёс баллон выше, хотя там меня ждали ещё два — те, что шерпы доставили десять дней назад. На чуть больше восьмисот метров набора высоты я потратил почти десять часов и, откровенно говоря, со всем этим весом на спине было нелегко. Фиксированные верёвки значительно облегчали работу и одновременно защищали меня от сильных порывов ветра, которые временами пытались оторвать меня от ледяной поверхности.
Camp II означает вдвое больше проблем, чем Camp I, по крайней мере такая мысль мелькнула у меня, когда я протискивался в палатку, едва державшуюся на неровной и совершенно неподходящей площадке. Вечерние виды на Чо-Ойю, нашего 8 300-метрового соседа, и на всё более близкую вершину были божественными, согревали душу, что нам пригодилось, потому что растапливать воду здесь было значительно сложнее, чем внизу. Нас ждала слишком длинная ночь: дрожание палатки, боли во всём теле, которое не может отдыхать на острых камнях, тяжёлые разговоры, где каждое слово прерывается трудным вздохом. Я начал принимать профилактическую дозу дексаметазона — сейчас или никогда, завтра вечером идём на вершину.
Утро пятнадцатого мая было слегка облачным; из сливочного покрывала выступали лишь восьмитысячники, а над нами небо было ясным, почти чёрным, и можно было сказать, что я вижу звёзды при дневном свете. Нас ждала зона смерти, мир выше восьми тысяч метров; я подготовил кислородный регулятор и баллон. Я понимал, что должен выполнить задачу как можно быстрее, без колебаний и по заранее подготовленному плану, включая запасной на случай, если не всё пойдёт хорошо, потому что на такой высоте никто не способен принимать рациональные решения. Склон к Camp III имеет наклон около пятидесяти градусов, в основном скалистый, местами ледяной. На северной стороне с высотой снега становится всё меньше, ведь ураганным ветрам ничто не сопротивляется. Четыреста метров набора до Camp III отняли у меня много сил, главным образом потому, что ветер почти полностью стих, и внутри пухового высотного костюма стало довольно жарко. Я позволил себе два литра кислорода в минуту; при таком расходе баллона хватает на восемь часов ходьбы. Мысли становились всё тупее, эмоциональные всплески, которые при таких видах в долине были бы нормальными, случались всё реже; мозг начинает медленно умирать.
В два часа дня вместе с начальником я достиг Camp III на высоте 8 300 метров, остальные были далеко позади. Маленький железный человек показал свою настоящую силу, и мне стало ясно, что значат опыт, правильный выбор момента и рассудительность. Начальник есть начальник, и не случайно. Он приказал отдыхать до девяти вечера, а затем ночью идти на вершину. Через два часа после нас пришли Martin и Mark. Первый был заметно измотан, совсем не по-военному, хватал воздух с частотой дыхания кролика и в паузах между вдохами отдельными словами пытался объяснить, что ему нужен дополнительный кислородный баллон. Mark же, как обычно спокойный, с британским, слегка покрасневшим «hello» рухнул перед палаткой и замёрзшей улыбкой дал понять, что всё будет хорошо.
Prba медленно приблизился к палатке, уже не такой по-шерпски пружинистый и демонстративно не запыхавшийся, как обычно, и сообщил мне шокирующую новость: «boss» получил печальный приказ из английского офиса — погодное окно не продержится до середины следующего дня, и из-за прогнозируемых ураганных ветров мы должны вернуться в долину. Неплохую шутку испортил очень серьёзный, почти полный слёз взгляд человека, который, вероятно, никогда в жизни не плакал. Мы были вне себя и задержали и без того слишком редкий вдох небесного воздуха. До сих пор не знаю, как осмелился спорить с начальником и просто прохрипел, что иду на вершину, а остальные пусть поступают как хотят. Как обычно, когда у меня большая проблема, и на этот раз я обратился к жене Melita, которая на протяжении всего подъёма сидела дома за компьютером, тщательно следила за нашими перемещениями, доступными благодаря современной технологии, а также за погодой — той капризной переменной, которая всегда определяет судьбу людей на этой горе. Она сразу поняла нашу беду и, несмотря на разницу во времени, позвонила американскому специалисту по прогнозам погоды в районе Эвереста, который по Божьей милости и, конечно, за солидное вознаграждение дал прогноз, согласно которому ветер придёт примерно на восемь часов позже, чем предсказывали англичане. Я сообщил начальнику эту новость и последовавшее твёрдое решение идти на вершину независимо от юридических или любых других последствий; в глубине души я знал, что он уважает мою волю и доверяет мне. Я выключил рацию и перерезал пуповину: «теперь я один». Медленные мысли постепенно упорядочились; роботизированное поведение, которое семь недель каждый из нас мысленно репетировал, наконец обрело настоящий смысл. Запустился протокол: упаковка, растапливание снега, проверка кислородных регуляторов, взвешивание баллонов, гидратация, мочеиспускание, установка солнечных панелей и последняя зарядка батарей камеры и телефона, глотание таблеток и, наконец, ещё одна проверка фотографии семьи, которая неделями мялась в самом надёжном кармане высотного костюма; я оставлю её на вершине. Я снял последнее видео и этим попрощался с семьёй. Лишь лёгкий ветерок с запада, приносивший запах дома, мягко тряс наше последнее убежище. Заходящее солнце я чувствовал на узких полосках лица, не прикрытых очками или кислородной маской. Martin и Mark также решили присоединиться ко мне, несмотря на возражения начальника. В девять вечера товарищи, почувствовавшие мою одержимость и решимость, доверие к информации Melita о погоде и карму, связывавшую нас, поняли, что я готов. Мы почти не разговаривали, пока крайне молчаливый Mark не решил: «Let’s see where demons live…» Вскоре, уже в полной темноте, мы подошли к First Step — десятиметровой, довольно отвесной стене, через которую была проложена фиксированная верёвка. Я полностью открыл регулятор кислорода. Работа руками и напряжение всего тела требуют гораздо больше кислорода, чем просто ходьба вверх. Товарищи немного отстали. Я шёл по узкому гребню, который в ярком лунном свете казался тонкой тропой, всё остальное было чёрной тьмой. Я выключил налобный фонарь — может быть, можно было идти и без него. Несколько мгновений глаза отвыкали от ослепительного узкого луча, показывавшего расположение фиксированных верёвок. Надо мной открылся песчаник самых ярких звёзд, отчётливо видимая галактика, словно я действительно шёл к небу. Я задержал дыхание и понял, что такое тишина. Я уже не помню каждого шага и каждого вида; вероятно, гипоксия стирает часть данных, но Second Step, или так называемую китайскую лестницу, забыть невозможно. Через три последовательных скальных, обледенелых и довольно крутых участка переплетается пучок застывших верёвок почти всех прежних экспедиций; ветер, который единственный выполняет на горе уборочную работу, очевидно, не способен оторвать их и унести по просторам Гималаев. Цепляющиеся кошки и рюкзак, а также болезненно онемевшие пальцы на высоте 8 650 метров доводят многих до нервного срыва и заставляют повернуть назад. Здесь почти сто лет назад сломался и один из величайших, о котором напоминает мемориальная доска у входа в базовый лагерь, господин Mallory, и до сих пор точно неизвестно, был ли он первым, кто прикоснулся к стопам богов. Его тело, отшлифованное ветрами, вместе с остатками несравнимо более простой экипировки, чем у нас сегодня, лежит несколькими десятками метров ниже. Очевидно, на обратном пути он хотел избежать трудности Second Step, но у него не получилось. Компанию ему составляют те, кто с тех пор пытается его повторить, идёт по его следам по северному гребню Эвереста, который несколько менее популярен, технически сложнее и, главное, дольше подвергает альпиниста высоте свыше 8 000 метров, чем непальская сторона, и который мы по праву называем Зоной смерти. Светоотражающие элементы на одежде погибших на гребне или сразу под ним несколько раз возвращают восходителю испуганный свет фонарей и напоминают, что ничто не вечно, кроме желания дойти до вершины. Более трёхсот окаменевших, замёрзших альпинистов здесь, в самой высокой точке планеты, шепчут знакомые нам истории о неудержимом и слишком сильном желании, затуманивающем разум. Через несколько часов я опустошил первый баллон, вероятно, навсегда оставил его под скалой на гребне и открыл свежий на четыре литра в минуту. Third Step легче первых двух, но тоже остаётся в памяти. Я приближался к цели, было чуть больше четырёх утра по китайскому времени, всё ещё темно, а я был сильнее, чем осмеливался надеяться вечером перед самым высоким утром своей жизни. Оглянувшись, вдалеке на гребне я увидел налобные фонари Mark и начальника, который всё-таки присоединился к нам и рискнул потерять контракт с головной компанией, поскольку проигнорировал приказ из офиса. Далеко-далеко, намного ниже, оставался ещё огонёк тяжело дышащего Martin, по моему измученному ощущению расстояния — на целый век. Удивительно, но я почти ничего не чувствовал; мозг здесь наверху не способен обрабатывать столь сложные функции, только факты: что у меня получилось, после долгих семи недель одиночества, бессонных ночей, пропитанной карри еды, слёзных воспоминаний о доме и тёплых ногах, без благотворного душа и туалета, на котором можно сидеть, без мягкого матраса, тепла тела жены, без её смешных замечаний, без объятий дочерей. Я снял маску и попробовал последние метры пройти без помощи; получилось, только мысли стали ещё более неповторимо странными, словно их можно было ловить руками вокруг головы, словно я уже не тот, кто я есть; возможно, так и есть, ведь передо мной самая высокая точка на планете, отмеченная маленьким красным флажком.
Подробнее об этой экспедиции на Эверест можно прочитать на https://www.adventurepeaks.com/trip-report-everest-2017/
Второго апреля, в футболке с коротким рукавом и после неизбежных бюрократических осложнений в аэропорту Венеции из-за слишком тяжёлого багажа, я на два месяца попрощался с женой Melita и обеими дочерьми. Тяжело расставаться с тем, что любишь, о чём заботишься и ради чего живёшь, но обычно в жизни иначе не бывает; меня всегда сопровождает тёплая, почти домашняя мысль о новой встрече, которая, по крайней мере я на это надеюсь, будет столь же прекрасной, насколько тяжёлым бывает прощание. Иногда кажется, будто всю жизнь мы возвращаемся домой, и это самое прекрасное, но для этого нужно ещё и уходить.
Перелёт через Стамбул и Дели в Катманду прошёл спокойно, а мысли метались между прощанием с семьёй и ожиданием встречи с людьми, которых я никогда прежде не видел и которые, помимо прочего, будут определять моё настроение в ближайшие недели. Культурный шок при первом взгляде на Катманду неописуем. Плавильный котёл культур, вер, наций, болезней и уличной грязи при тридцати градусах кипит вибрациями и ощущением безвременья. Через окно полуразвалившегося и плохо накачанного микроавтобуса, который компания Makalu Adventures прислала в аэропорт, я вдыхал густую пыль, поднимавшуюся повсюду над городом, смешанную с запахом ярко-красных цветов, связанных в гирлянду, которую ещё в аэропорту надел мне на шею беззубый и явно невыспавшийся водитель. Восточное гостеприимство ждало меня в маленьком отеле в старом Катманду, в районе, который называют Thamal. Чрезмерное количество прислуги, весь день борющейся за чаевые, здесь считается обычным делом. Расстояния между бедными по собственному выбору и религиозным убеждениям или бедными из-за системы и, с другой стороны, богатыми владельцами, политиками, чиновниками, наркоторговцами… непреодолимы уже тысячу лет и, вероятно, останутся такими ещё столько же; европейское или «более прогрессивное» мышление здесь — полная утопия. Я отказался от повсеместного «welcome drink», поскольку не хотел уже в первый день отравиться бактериальной экзотикой; хозяева на это больше не обижаются, так как привыкли к неженкам из другого мира. Вскоре я встретился с руководителем экспедиции — 170-сантиметровым, 65-килограммовым «iron man», который в свои сорок семь лет усердно стачивает резцы, стискивая их во время нечеловеческих тренировок, которые проводит в Дубае, хотя он типичный англичанин, которому просто надоела плохая погода. Вскоре, запыхавшись и вспотев, пришли Martin и Mark, а только к вечеру — Tony, то есть вся команда, все с похожим опытом дороги до Непала и с единственным желанием: «идём на Эверест». Начальник поселил меня с Martinом — высоким американцем, самым молодым в команде, которому футболки просто никогда не были достаточно велики, а причёска выдавала военное прошлое. Бедняге и кровать была мала, что, очевидно, было не единственной проблемой: он старательно пополнял словарный запас повторяющимся «fuck» и всеми возможными синтаксическими вариантами на эту тему. Mark и Tony тоже поселили вместе. Первый — опытный искатель приключений, который к началу этого нового приключения уже несколько раз пробегал через Аляску, пересекал Гренландию и пешком Сахару; очень аккуратный, чрезмерно похудевший и, по крайней мере на первый взгляд, весьма разумный и ответственный британец. Второй — владелец похоронного бюро, несколько менее накачанный сорокавосьмилетний мужчина, уже имеющий высотный опыт на гималайских вершинах, очень богатый и приятный, но с плохими гигиеническими привычками: по его мнению, в таких экспедициях нет смысла переодеваться и мыться, ведь в конце концов никто на тебя не смотрит, что показалось мне вполне понятной профессиональной деформацией.
После двух дней адаптации к новой среде, гастрономических вылазок по столице и покупок в самых хорошо снабжённых магазинах, какие мне только доводилось видеть, мы отправились на акклиматизацию в непальскую часть Гималаев, в деревню Мананг, отправную точку для маршрутов в районе Аннапурны. Мягко говоря, путешествие было эпическим, и никто из команды к такому не был готов. Два полных дня, больше сорока восьми часов, мы мучились в внедорожниках индийского производства без сколько-нибудь заметной подвески и вентиляции, с бесчисленными поломками, чтобы преодолеть 120 километров грунтовой дороги. Дороги прерывают оползни, поваленные деревья, мёртвые козы и яки, а также водопады высотой в десятки метров — единственное, что мыло наши машины и промачивало груды снаряжения на открытых багажниках; туда же подсаживались застрявшие местные путешественники, которые прямо на ходу запрыгивали на автомобиль и пользовались непальской версией GoOpti. Натёртые ягодицы и больные спины, заблёванные сиденья и лёгкие, полные «столбнячной» дорожной пыли, были мелким отрицательным нюансом по сравнению с самим переживанием, незабываемыми видами первых восьмитысячников, местными жителями, словно застывшими в каменном веке, и первобытной едой, приготовленной на очагах тысячелетней давности. Мананг принимал нас десять незабываемых весенних дней. Каждый день мы поднимались немного выше, в конце концов почти до шести тысяч метров, под Писанг, напротив Аннапурны II, над широкой долиной, входящей в национальный парк Аннапурна и где у меня украли новые дорогие треккинговые брюки. Мы познакомились с основами буддизма, перенесли первые кишечные инфекции и слушали невероятные истории местных жителей, которые они, вероятно, рассказывают уже сто лет — да и кто их осудит, ведь восемь долгих зимних месяцев из-за заваленной снегом непроходимой дороги они отрезаны от мира и, несомненно, относятся к самым одиноким людям на планете. Компанию им, кроме короткого летнего альпинистского сезона, составляют домашние животные, нередко зимующие в тех же помещениях, что и хозяева. Никто не радовался обратной дороге в Катманду, во время которой мы, между прочим, ещё и потеряли заднее правое колесо, а потом десять часов ждали «новую» машину.
После двух дней отдыха мы отправились из Катманду в Лхасу через Гималаи и впервые, пусть и издалека, увидели Эверест — на солнце, украшенный несколькими кучевыми облаками и характерным ветровым шлейфом, ведь в апреле над ним всё ещё бушуют сильные воздушные потоки, делающие восхождение невозможным. Пассажиры сняли наушники, разговоры стихли, самолёт накренился вправо, потому что все столпились у борта, обращённого к Богине-Матери Земли — «Джомолунгме». Пейзаж под нами быстро сменился с зелёного и относительно хорошо заселённого на пустынный, покрытый только редкой травой, пересечённый быстрыми реками и безлюдный. Ведь мы садились в Тибете, на крыше мира.
Двухмиллионная столица Лхаса удивила нас не высотной болезнью, как большинство туристов, поскольку мы уже были хорошо акклиматизированы, а чистотой, военной упорядоченностью, отличными широкими и ровными дорогами, постоянным видеонаблюдением и прекрасным ночным видом старого города. У нас было две ночи и три дня — вполне достаточно, чтобы осмотреть Поталу, дворец находящегося в изгнании Далай-ламы, попробовать местную кухню, которая, к удивлению, оставила нас без расстройства пищеварения, зато с обожжённой слизистой оболочкой рта, пройтись по тысячам магазинов с оригинальными китайскими подделками самых дорогих мировых брендов и насладиться старой Лхасой, наполненной таинственными ароматами молитвенных благовоний и бормочущими звуками тысячелетних молитв.
Нас ждала длинная дорога в базовый лагерь по хорошо заасфальтированной, всемирно известной Дороге дружбы, соединяющей Лхасу и Катманду и задуманной ещё во времена Шёлкового пути, когда эта часть мира имела ключевое значение для торговли между наиболее развитыми регионами: Китаем с одной стороны и Индией и Ближним Востоком с другой; когда самые дорогие лошади в мире происходили из западного Тибета, а самые дорогие верблюды из Гоби могли идти тридцать дней без воды и пищи через немыслимые препятствия Гималаев и Каракорума; когда шёлк был платёжным средством, а мир ещё не был настолько испорчен, как сегодня, когда войны и судьбы народов определяют воображаемые большие цифры на банковских терминалах Америки и Швейцарии. Глядя на совершенно новую железную дорогу, идущую вдоль этой трассы и поднимающуюся на перевалы выше пяти тысяч метров, в которую было вложено несколько десятков миллиардов американских долларов — разумеется, китайских, — я почувствовал, что последние пятьдесят лет были лишь коротким, печальным коммунистическим периодом в многотысячелетней истории Китая, которая учит нас, что Китай вновь поднимется и вернёт себе прежнюю блестящую славу первого и самого развитого.
По дороге мы ночевали в Шигадзе, втором по величине городе Тибета, а затем в гораздо меньшем и более запущенном Тингри. Через четыре дня мы прибыли в базовый лагерь, я — немного позже группы, поскольку с самого высокого перевала высотой 5 200 метров мне пришлось вернуться в Тингри, где находится больница для пациентов с высотной болезнью. Дело в том, что чуть выше пяти тысяч метров мы попали в дорожную аварию. Водитель потерял сознание из-за недостатка кислорода и съехал с дороги, к счастью, в правильную сторону. Я вызвался сопровождать его обратно в больницу и поэтому прибыл в базовый лагерь на двенадцать часов позже, зато получил поездку в военном автомобиле и уважение военных, которые от чистого безделья с удовольствием отвезли меня дальше в базовый лагерь на экстренном Mercedes с мигающими огнями.
Звуки молний на палатках и спальниках, покашливание из-за сухого воздуха, запах первого кофе и солнце, внезапно согревшее внутренность палатки: «Вот оно». Для каждого в команде первое утро в базе благотворно вылечило ночные мысли о доме, а затем прозвучало: «Oh my God, fuck me, Thomas, wake up Thomas…» — слова моего соседа Martin, когда он с полуприкрытыми глазами впервые повернулся к великолепно освещённой стене нашей цели. Первая пуджа, или молитва с шерпами, сразу после первого завтрака удивила нас своим спокойствием и загадочностью. Они благословили наше снаряжение; без этого шерпы отказываются сотрудничать. В холодный ветер во время молитвы ламы, которого специально ради этого события привезли из Лхасы, мы бросали рисовые зёрна и, находясь всего в шаге от Нирваны, на мгновение переносились на вершину, где живут демоны, слушавшие нашу просьбу позволить нам приблизиться.
Уже в первый день мы начали лёгкие акклиматизационные выходы на соседние шеститысячники, по каменистым сухим бездорожьям, местами обледенелым; нас сопровождали бесстрашные птицы, похожие на фазанов, и горные козы, напоминающие наших муфлонов. Почти из каждой точки мы видели Эверест — чаще ясный, иногда немного облачный, в утреннем или вечернем свете, чуть больше или чуть меньше покрытый снегом, — и строили отношения с высочайшей вершиной, с самым сильным желанием, которое способен вынести исследовательский дух человека: вскоре оказаться наверху. В ожидании и единстве желаний команды, в личных или общих палатках, без телефонов, интернета, радио, домашней еды, родных людей, повседневных домашних проблем, спешки и нетерпения проходили дни, пока не наступил день, когда мы впервые отправились в сторону Эвереста, к так называемому ABC, или передовому базовому лагерю, через промежуточный, или «yak shit camp», где, к счастью, ночевали только один раз. Мы шли лишь с личным снаряжением, всё остальное несли яки — маленькие длинношёрстные и невероятно выносливые коровы. Караван из трёхсот пятидесяти животных и нескольких десятков альпинистов, шерпов, носильщиков, поваров, гидов, сопровождающих, операторов… два дня двигался по леднику, полному острых ледяных пиков, скрытых трещин и ручьёв. Прекрасные виды соседних вершин и ледниковых озёр дополнительно оживляла погода, менявшаяся с невероятной скоростью: за десять минут снегопад мог превратиться в тёплый солнечный день и снова обратно.
ABC на внушительных 6 400 метрах над уровнем моря у многих вызвал первые признаки высотной болезни. Дыхание, похожее на дыхание восьмидесятилетнего пациента в реанимации, рвота, диарея, головные боли, подавленность, потеря аппетита, обморожения, боли… когда они становятся невыносимыми, отправляют человека обратно вниз. Здесь уже нет любопытных, которые время от времени наводняют базовый лагерь и фотографируют альпинистов как девятое чудо света; сюда невозможно попасть без хорошей предварительной акклиматизации и твёрдой воли. Здесь начинается мир, которого мы ждали и который понемногу пугал каждого из нас, рождая самый частый вопрос: способен я или нет…
Лагерь относительно хорошо оборудован, почти как базовый. Нас ждали установленные палатки, и здесь у каждого была своя; наблюдателю это может показаться неважным, однако немного личного пространства и капля комфорта там наверху очень помогают. Общая палатка была большой, как и кухонная. Нам не хватало непальского повара из базового лагеря, бывшего монаха, который постоянно удивлял нас новыми индийскими и непальскими вкусами. Каждое утро всё вокруг снова было белым, но к одиннадцати настойчивый ветер уже хорошо выметал лагерь.
Через несколько дней последовал подъём на Северное седло, или Camp I. Переживание, которого мы так долго ждали: впервые выше семи тысяч, впервые в высотной одежде, впервые так близко к тёмной пирамиде, почти достигающей девяти километров и представляющей для местных жителей лестницу в небо, или Каф — понятие, общее для многих религий на планете. Нас сопровождала прекрасная погода. Цели я достиг исключительно быстро, первым среди товарищей. После четырёх с половиной часов подъёма по коварному леднику я вдохнул самый разреженный воздух в своей жизни и заслужил уважение двух главных шерпов, которые с того дня смотрели на меня совсем иначе и дали мне прозвище «super fit doc». Благосклонность шерпов в этой среде имеет огромное значение, что позже подтвердилось, когда первый из них, по имени Prba, в тринадцатый раз достиг вершины вместе со мной и оказывал мне психологическую поддержку своим присутствием и опытом.
Следующие три недели были посвящены так называемым ротациям. После каждого подъёма, который становился немного выше и длиннее, и во время которого мы спали всё выше, мы спускались обратно в базовый лагерь. Всего мы прошли более ста километров, причём самая низкая их точка была выше Монблана. К последнему восхождению мы набрали добрых 20 вертикальных километров и улучшили показатели крови до невероятных 175–180 единиц гемоглобина, доведя тела до крайних пределов выносливости. Несмотря на это, в нашей тесной группе не было осложнений в виде высотной болезни, и нам не пришлось преждевременно начинать приём Diamox или дексаметазона. Всё говорило о том, что мы чрезвычайно сильная и однородная группа.
Двенадцатого мая довольно разные прогнозы погоды, принадлежавшие двум богатым экспедиционным компаниям — российской Seven Summits и швейцарской Garry Kogel, — обещали первое погодное окно на шестнадцатое мая. По нашему графику это был первый день, предназначенный для окончательного подъёма к вершине, а в резерве оставалось ещё четырнадцать на случай слишком капризной погоды. Мы находились в ABC, когда Martin, тяжело дыша, подошёл к моей палатке: «Tomas, boss is calling us…». Решение принято: идём на вершину. Восторг невозможно было скрыть. Уже тысячу раз проверенное снаряжение, баллоны, регуляторы, еда, запасные батареи, фонари, камеры, телефоны, термосы, ледорубы, кошки… всё звенело в палатках знакомой мелодией действия, ожидания и напряжения: идём, идём, идём…
Первый день — до Северного седла. Из-за веса снаряжения я поднимался медленнее всех; к тому же берег силы на конец, ведь, как говорили, там наверху, выше 8 300 метров, куда до тех пор я ходил только мысленно, будет тяжело. Camp I я достиг примерно в шесть вечера и приступил к стандартным процедурам поддержания жизни: растапливать снег, варить суп, есть без особого энтузиазма, мочиться в мерную бутылку, и даже сходить по-большому — необходимость, что звучит просто, но таковой не является. Ночью на Северном седле я в последний раз снял ботинки, чтобы дать ногам подышать; нижнее бельё менять всё равно бессмысленно.
Чудесное морозное утро прогнало бессонную ночь; свет и солнечные лучи всегда пробуждают новую надежду и желание глотать редкий кислород, которое ночью у многих угасает. Так уснул и наш друг Frank, австралиец, который, несмотря на величие своей страны и грандиозность кораллового рифа, искал приключение как гид на этой холодной горе. Пусть останется здесь, решили мы; его карму мы тоже понесём к вершине. В девять утра мы начали подъём к Camp II, цели второго дня на высоте 7 900 метров. Я решил пока не начинать расходовать дополнительный кислород, но всё же понёс баллон выше, хотя там меня ждали ещё два — те, что шерпы доставили десять дней назад. На чуть больше восьмисот метров набора высоты я потратил почти десять часов и, откровенно говоря, со всем этим весом на спине было нелегко. Фиксированные верёвки значительно облегчали работу и одновременно защищали меня от сильных порывов ветра, которые временами пытались оторвать меня от ледяной поверхности.
Camp II означает вдвое больше проблем, чем Camp I, по крайней мере такая мысль мелькнула у меня, когда я протискивался в палатку, едва державшуюся на неровной и совершенно неподходящей площадке. Вечерние виды на Чо-Ойю, нашего 8 300-метрового соседа, и на всё более близкую вершину были божественными, согревали душу, что нам пригодилось, потому что растапливать воду здесь было значительно сложнее, чем внизу. Нас ждала слишком длинная ночь: дрожание палатки, боли во всём теле, которое не может отдыхать на острых камнях, тяжёлые разговоры, где каждое слово прерывается трудным вздохом. Я начал принимать профилактическую дозу дексаметазона — сейчас или никогда, завтра вечером идём на вершину.
Утро пятнадцатого мая было слегка облачным; из сливочного покрывала выступали лишь восьмитысячники, а над нами небо было ясным, почти чёрным, и можно было сказать, что я вижу звёзды при дневном свете. Нас ждала зона смерти, мир выше восьми тысяч метров; я подготовил кислородный регулятор и баллон. Я понимал, что должен выполнить задачу как можно быстрее, без колебаний и по заранее подготовленному плану, включая запасной на случай, если не всё пойдёт хорошо, потому что на такой высоте никто не способен принимать рациональные решения. Склон к Camp III имеет наклон около пятидесяти градусов, в основном скалистый, местами ледяной. На северной стороне с высотой снега становится всё меньше, ведь ураганным ветрам ничто не сопротивляется. Четыреста метров набора до Camp III отняли у меня много сил, главным образом потому, что ветер почти полностью стих, и внутри пухового высотного костюма стало довольно жарко. Я позволил себе два литра кислорода в минуту; при таком расходе баллона хватает на восемь часов ходьбы. Мысли становились всё тупее, эмоциональные всплески, которые при таких видах в долине были бы нормальными, случались всё реже; мозг начинает медленно умирать.
В два часа дня вместе с начальником я достиг Camp III на высоте 8 300 метров, остальные были далеко позади. Маленький железный человек показал свою настоящую силу, и мне стало ясно, что значат опыт, правильный выбор момента и рассудительность. Начальник есть начальник, и не случайно. Он приказал отдыхать до девяти вечера, а затем ночью идти на вершину. Через два часа после нас пришли Martin и Mark. Первый был заметно измотан, совсем не по-военному, хватал воздух с частотой дыхания кролика и в паузах между вдохами отдельными словами пытался объяснить, что ему нужен дополнительный кислородный баллон. Mark же, как обычно спокойный, с британским, слегка покрасневшим «hello» рухнул перед палаткой и замёрзшей улыбкой дал понять, что всё будет хорошо.
Prba медленно приблизился к палатке, уже не такой по-шерпски пружинистый и демонстративно не запыхавшийся, как обычно, и сообщил мне шокирующую новость: «boss» получил печальный приказ из английского офиса — погодное окно не продержится до середины следующего дня, и из-за прогнозируемых ураганных ветров мы должны вернуться в долину. Неплохую шутку испортил очень серьёзный, почти полный слёз взгляд человека, который, вероятно, никогда в жизни не плакал. Мы были вне себя и задержали и без того слишком редкий вдох небесного воздуха. До сих пор не знаю, как осмелился спорить с начальником и просто прохрипел, что иду на вершину, а остальные пусть поступают как хотят. Как обычно, когда у меня большая проблема, и на этот раз я обратился к жене Melita, которая на протяжении всего подъёма сидела дома за компьютером, тщательно следила за нашими перемещениями, доступными благодаря современной технологии, а также за погодой — той капризной переменной, которая всегда определяет судьбу людей на этой горе. Она сразу поняла нашу беду и, несмотря на разницу во времени, позвонила американскому специалисту по прогнозам погоды в районе Эвереста, который по Божьей милости и, конечно, за солидное вознаграждение дал прогноз, согласно которому ветер придёт примерно на восемь часов позже, чем предсказывали англичане. Я сообщил начальнику эту новость и последовавшее твёрдое решение идти на вершину независимо от юридических или любых других последствий; в глубине души я знал, что он уважает мою волю и доверяет мне. Я выключил рацию и перерезал пуповину: «теперь я один». Медленные мысли постепенно упорядочились; роботизированное поведение, которое семь недель каждый из нас мысленно репетировал, наконец обрело настоящий смысл. Запустился протокол: упаковка, растапливание снега, проверка кислородных регуляторов, взвешивание баллонов, гидратация, мочеиспускание, установка солнечных панелей и последняя зарядка батарей камеры и телефона, глотание таблеток и, наконец, ещё одна проверка фотографии семьи, которая неделями мялась в самом надёжном кармане высотного костюма; я оставлю её на вершине. Я снял последнее видео и этим попрощался с семьёй. Лишь лёгкий ветерок с запада, приносивший запах дома, мягко тряс наше последнее убежище. Заходящее солнце я чувствовал на узких полосках лица, не прикрытых очками или кислородной маской. Martin и Mark также решили присоединиться ко мне, несмотря на возражения начальника. В девять вечера товарищи, почувствовавшие мою одержимость и решимость, доверие к информации Melita о погоде и карму, связывавшую нас, поняли, что я готов. Мы почти не разговаривали, пока крайне молчаливый Mark не решил: «Let’s see where demons live…» Вскоре, уже в полной темноте, мы подошли к First Step — десятиметровой, довольно отвесной стене, через которую была проложена фиксированная верёвка. Я полностью открыл регулятор кислорода. Работа руками и напряжение всего тела требуют гораздо больше кислорода, чем просто ходьба вверх. Товарищи немного отстали. Я шёл по узкому гребню, который в ярком лунном свете казался тонкой тропой, всё остальное было чёрной тьмой. Я выключил налобный фонарь — может быть, можно было идти и без него. Несколько мгновений глаза отвыкали от ослепительного узкого луча, показывавшего расположение фиксированных верёвок. Надо мной открылся песчаник самых ярких звёзд, отчётливо видимая галактика, словно я действительно шёл к небу. Я задержал дыхание и понял, что такое тишина. Я уже не помню каждого шага и каждого вида; вероятно, гипоксия стирает часть данных, но Second Step, или так называемую китайскую лестницу, забыть невозможно. Через три последовательных скальных, обледенелых и довольно крутых участка переплетается пучок застывших верёвок почти всех прежних экспедиций; ветер, который единственный выполняет на горе уборочную работу, очевидно, не способен оторвать их и унести по просторам Гималаев. Цепляющиеся кошки и рюкзак, а также болезненно онемевшие пальцы на высоте 8 650 метров доводят многих до нервного срыва и заставляют повернуть назад. Здесь почти сто лет назад сломался и один из величайших, о котором напоминает мемориальная доска у входа в базовый лагерь, господин Mallory, и до сих пор точно неизвестно, был ли он первым, кто прикоснулся к стопам богов. Его тело, отшлифованное ветрами, вместе с остатками несравнимо более простой экипировки, чем у нас сегодня, лежит несколькими десятками метров ниже. Очевидно, на обратном пути он хотел избежать трудности Second Step, но у него не получилось. Компанию ему составляют те, кто с тех пор пытается его повторить, идёт по его следам по северному гребню Эвереста, который несколько менее популярен, технически сложнее и, главное, дольше подвергает альпиниста высоте свыше 8 000 метров, чем непальская сторона, и который мы по праву называем Зоной смерти. Светоотражающие элементы на одежде погибших на гребне или сразу под ним несколько раз возвращают восходителю испуганный свет фонарей и напоминают, что ничто не вечно, кроме желания дойти до вершины. Более трёхсот окаменевших, замёрзших альпинистов здесь, в самой высокой точке планеты, шепчут знакомые нам истории о неудержимом и слишком сильном желании, затуманивающем разум. Через несколько часов я опустошил первый баллон, вероятно, навсегда оставил его под скалой на гребне и открыл свежий на четыре литра в минуту. Third Step легче первых двух, но тоже остаётся в памяти. Я приближался к цели, было чуть больше четырёх утра по китайскому времени, всё ещё темно, а я был сильнее, чем осмеливался надеяться вечером перед самым высоким утром своей жизни. Оглянувшись, вдалеке на гребне я увидел налобные фонари Mark и начальника, который всё-таки присоединился к нам и рискнул потерять контракт с головной компанией, поскольку проигнорировал приказ из офиса. Далеко-далеко, намного ниже, оставался ещё огонёк тяжело дышащего Martin, по моему измученному ощущению расстояния — на целый век. Удивительно, но я почти ничего не чувствовал; мозг здесь наверху не способен обрабатывать столь сложные функции, только факты: что у меня получилось, после долгих семи недель одиночества, бессонных ночей, пропитанной карри еды, слёзных воспоминаний о доме и тёплых ногах, без благотворного душа и туалета, на котором можно сидеть, без мягкого матраса, тепла тела жены, без её смешных замечаний, без объятий дочерей. Я снял маску и попробовал последние метры пройти без помощи; получилось, только мысли стали ещё более неповторимо странными, словно их можно было ловить руками вокруг головы, словно я уже не тот, кто я есть; возможно, так и есть, ведь передо мной самая высокая точка на планете, отмеченная маленьким красным флажком.
Подробнее об этой экспедиции на Эверест можно прочитать на https://www.adventurepeaks.com/trip-report-everest-2017/
